Ð�РÐ�Ð�Ð�Ð�Ð�Я Ð�Ð�Ð�Ð�Ð�Ð�Ð

Ð�Ð Ð�Ð�Ð�Ð�Ð�Я - МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ФОНД А. Карцов ПРАВОВАЯ

Info iconThis preview shows page 1. Sign up to view the full content.

View Full Document Right Arrow Icon
This is the end of the preview. Sign up to access the rest of the document.

Unformatted text preview: МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ФОНД А.С. Карцов ПРАВОВАЯ ИДЕОЛОГИЯ РУССКОГО КОНСЕРВАТИЗМА A.S. Kartsov LEGAL IDEOLOGY OF RUSSIAN CONSERVATISM Оглавление Сведения об авторе Введение Глава I. Основные черты консервативного правопонимания Глава II. ПИРК и проблема правового нигилизма Глава III. Проблема индивида в правовой идеологии русского консерватизма Заключение Сведения об авторе Алексей Сергеевич Карцов (1970 г.р.) - закончил юридический и исторический факультеты Санкт-Петербургского государственного университета (по кафедрам теории и истории государства и права и истории нового времени, соответственно) в 1992 г. Кандидат политических наук (диссертация посвящена политической теории русского консерватизма). Кандидат философских наук (диссертация посвящена социальной философии русского консерватизма). В настоящее время - доцент кафедры европейских исследований факультета международных отношений СПб госуниверситета. Область научных интересов - история правовой мысли, конституционное право (проблема адаптации парламентарных институтов, права человека и механизмы их защиты). Автор более 20 научных публикаций. Введение Консерватизм, наряду с либерализмом и радикализмом - одна из ведущих идеологий современности. Вместе с тем он (и, в частности, идеология русского консерватизма) по степени своей исследованности принадлежит к наиболее 'пробельным' местам историографии политических и правовых учений1. Причин тому несколько. Само понятие 'консерватизм' изрядно обесценилось из-за своей терминологической размытости. В целом, принято считать, что консерватизм как политико-идеологическое течение отличают антидемократизм, враждебность прогрессу, революционным и даже реформистским идеям и движениям, преклонение перед анахроничными институтами и иррационализм. Однако, за этой довольно поверхностной констатацией не стоит познание онтологических и гносеологических характеристик консервативного способа мышления вообще, и в политико-правовой области в особенности. Представляется поэтому целесообразным отсоединить в понятии 'консерватизм' его обыденное значение и его значение как социально-философской и политико-правовой категории. Если в обиходном языке, оперирующем обычно идеологическими стереотипами, под консерватизмом понимается косность и неприязнь к изменениям (вызванная малой приспособляемостью к ним), то во втором случае следует говорить о типе мировоззрении, включающем в себя ряд необходимых и взаимосвязанных между собой признаков (традиционализм, телеологизм, холизм, антииндивидуализм, элитаризм, солидаризм и т.д.). Авторы 'консервативной школы' рассматривали те или иные участки социальной и индивидуальной жизнедеятельности (в том числе и правовую сферу) сквозь призму этих специфических воззрений. Русский консерватизм, помимо иных своих аспектов, должен быть определен и осмыслен как особое видение правовой реальности. Именно этот аспект правовая идеология русского консерватизма [далее - ПИРК] - и составляет предмет настоящего исследования. Идеология - система оценок и принципов оценивания действительности, соотнесенная с нуждами той или иной общности (от государства и общества до профессионально-корпоративных и конфессиональных группы). Посредством идеологий не только обосновывается и оценивается окружающая человека социальная действительность, но и направляется его социальная деятельность. Таким образом, правовая идеология представляет собой локализацию принципов оценивания (диктуемых данной идеологией) на одном из важнейших аспектов социального бытия - праве. Все, что было сказано выше относительно малоизученности идеологии русского консерватизма особенно верно в отношении ПИРК. Она (еще в большей мере, чем консервативное понимание государственности) по сию пору остается 'книгой за семью печатями'. Оценивая состояние изученности ПИРК, надо отметить, что в дореволюционный период наиболее основательному анализу было подвергнуто творчество лишь некоторых ее представителей (например, "старшие" славянофилы, М.Н.Катков, и К.Н.Леонтьев). Однако и в указанных случаях специфика правовых воззрений этих мыслителей оставалась в тени. То же можно сказать относительно ряда монографий, увидевших свет в условиях послереволюционной эмиграции и не ставивших своей специальной задачей рассмотрение взглядов данного мыслителя по поводу права..Не найти трудов, посвященных правовой идеологии русского консерватизма и в собственно зарубежной историографии. Впрочем, следует признать, что принадлежащие перу ападных авторов работы (как общего, так и биографического характера) содержат более или менее значительные "подступы" к этой теме.. В советской литературе довоенного периода и первых послевоенных десятилетий творчество и общественно-политическая деятельность представителей ПИРК либо замалчивались вовсе, либо подавались в ракурсе сугубо негативном. Впоследствии ситуация меняется к лучшему, о чем свидетельствует рост публикаций, предметом которых стали русский консерватизм в целом; те или иные течения внутри него; наконец - жизнь и творчество наиболее заметных идеологов консервативного стана. Однако обобщающие исследования феномена правопонимания русского консерватизма пока отсутствуют. Во всяком случае, мы до настоящего времени не располагаем даже локальными (ограниченными персоналией, предметом, хронологическими рамками) исследованиями этой темы.Тем более продолжают оставаться неизученными такие существенные вопросы как: влияние исторической обстановки на становление и развитие ПИРК; проблема общего и особенного в ПИРК (в сравнении с правовыми воззрениями европейского консерватизма); течения, сосуществующие внутри ПИРК, и их классификация. Во многом, такое положение вызвано тем, что правовая тематика была наименее разработанным разделом того корпуса идей, который на протяжении многих десятилетий создавался совместными усилиями Н.М. Карамзина и И.В. Киреевского, митрополита Филарета и М.Н. Погодина, Ю.Ф. Самарина и И.С. Аксакова, М.Н. Каткова и К.П. Победоносцева, К.Н. Леонтьева и Н.Я. Данилевского, Л.А. Тихомирова и И.А. Ильина. Недосформулированность (точнее несистематизированность) правовой мысли русского консерватизма следует объяснять тем, что философия права, в отличие от отраслевых юридических наук, призвана ревизовать предпосылки правовой практики. Критичность, присущая философско-правовому дискурсу, не могла не диссонировать с 'охранительным' духом консервативного мировосприятия. Наконец, творчество большинства консервативных авторов просто-напросто не были нацелено на создание каких бы то ни было всеобъемлющих концептуальных схем, в том числе философскоправовых. Все это, в конечном счете, предопределило своеобразие формы, в которую русский консерватизм облек свои правовые воззрения. Соответственно, 'игнорирование' историками правовой мысли ПИРК - в определенной степени связано со сложностью вычленения из консервативной трактовки права ее концептуальных слагаемых. К таким объективным трудностям, осложняющим характеристику ПИРК следует отнести синкретичность ее содержания и фрагментарность ее изложения. Между тем, не установив эти концепты, вряд ли можно рассчитывать на постижение феномена консервативного правопонимания. Итак, главной целью настоящей работы является генерализация мировоззренческофилософского базиса ПИРК. Ввиду указанных особенностей ПИРК, исследование не может не начинаться с обнаружения соорганизующих ее элементы гносеологических и методологических принципов. Только по их выявлении возможно приступать к интерпретации и критике ПИРК. Фокусирование внимание на методологических основаниях консервативного мировоззрения тем более необходимо, что 'каркас' рассматриваемого нами типа правовой идеологии состоит из основополагающих мировоззренческих допущений. Во-вторых, предстоит выяснить, какова система ценностей, лежащих в фундаменте ПИРК и каково место, занимаемое в этой системе правом? В этой связи нельзя не согласиться с мнением В.С.Нерсесянца, что 'познание политико-правовой проблематики так или иначе сопряжено с ценностной ориентацией в социальном, этическом, политико-правовом планах и с выбором тех или иных ценностей'2. Действительно, каждая идеология представляет собой способ соединения определённых ценностей в данном историческом контексте. Каждая из таких ценностей служит критерием выбора практических целей и средств их достижения; выступает своего рода 'призмой' восприятия актуальной ситуации. Поэтому вопрос об аксиологической подоплеке ПИРК - один из основных. В-третьих, ПИРК, подобно любой другой интеллектуальной конструкции, должна быть рассматриваема в двух эпистемиологических плоскостях. С одной стороны в плоскости творчества создателей ПИРК (жизненный путь, идейные влияния и т.д.). С другой - в контексте исторического периода. Что касается последнего аспекта, то, в частности, до сих пор ведутся споры по поводу того, что собой представляло пореформенное самодержавие (особенно после 1905 года) 'эмбрион' правового государства, азиатскую деспотию или же нечто иное. Для ответа не достаточно непосредственного обращения к законодательству того времени. Необходим вдумчивый анализ правовой культуры российского общества и в первую очередь - 'субкультуры' властвующей элиты. А ее в значительной степени отображала как раз ПИРК. Отдавая себе отчет в том, что всякий синтез, когда речь идет об интеллектуальной традиции принципиально неполон и ограничен, в настоящей работе, тем не менее, предпринимается попытка интегрированного изложения ПИРК. Чьи взгляды можно считать наиболее репрезентативными для этого? Отвечая на поставленный вопрос важно не упускать из виду три вещи. Во-первых, приверженность консерватизму социально-политическому и консерватизму культурному не всегда совпадает. Во-вторых, не все идеологи русской 'правой' на протяжении всей своей мировоззренческой эволюции занимали последовательно консервативные позиции. Наконец, в-третьих, консерватизм как таковой едва ли можно причислить к популярным социально-политическим позициям, а потому сравнительно мало кто решался безоговорочно отождествлять с ним свои взгляды. Относительно немного авторов, из тех, чье творчество пришлось на пореформенный и послереволюционный периоды, и кто не принадлежал ни к либеральному, ни к демократическому лагерю, решался без обиняков именовать себя 'консерваторами'. И все же, несмотря на то, что духовное наследие исследуемых авторов представляет собой совокупность разнородных по своему происхождению, содержанию и масштабу идей (чья 'консервативность' вовсе не прокламировалась), комплекс этих идей, без сомнения, содержит целостное консервативное - видение социально-политических процессов. Общим для всех ответвлений консервативной идеологии было отрицание либеральных и леворадикальных социально-политических моделей. Конечно, поскольку ПИРК не однотонна, постольку изучение ее по большей части должно являться исследованием особенностей правовых воззрений, которых придерживались авторы, примыкающие к названным выше направлениям (и течениям внутри направлений). Но нельзя рассматривать идеи русских консервативных мыслителей изолированно друг от друга, не учитывая их взаимовлияния и преемственности. Дискуссии нередко приводили к селктивной адаптации критикуемых положений. Что касается конкретных авторов, обращение к творчеству которых помогло бы представить ПИРК во всей ее многогранности, то в данном исследовании можно встретить имена тех, кто либо явился создателем значительных произведений, выразивших идеологию консерватизма в более или менее систематизированном виде (Н.Я. Данилевский, К.Н. Леонтьев, Л.А. Тихомиров), либо был публицистом, результативно влиявшим на соответствующее его взглядам проведение внутриполитического курса (М.Н. Катков, кн.В.П.Мещерский), либо совмещал в одном лице и государственного деятеля, и идеолога (митрополит Филарет, К.П. Победоносцев)3. С учетом роли, сыгранной в становлении ПИРК славянофилами, к анализу привлекаются их работы, датируемые, как правило, дореформенным периодом. В целях показа итогов развития ПИРК в состав рассматриваемых авторов включен И.А.Ильин. Расцвет творчества этого мыслителя пришелся на послереволюционное время, когда была окончательно сокрушена идеология ортодоксального консерватизма, намеревавшегося увековечить все, что им признавалось 'исконным' (т.е. сохранить основные характеристики России в период до 1905 г., а в некоторых аспектах - и до 1861 г.). Суть пришедшей ей на смену модификации консервативной мысли, И.А. Ильину удалось раскрыть, пожалуй, лучше всех. При изучении творчества представителей ПИРК в первую очередь подлежит исследованию то, что составляет концептуальное "ядро" любой правовой идеологии: рубежи онтологического, гносеологического и аксиологического горизонтов, обусловливающие возможности интерпретации ими тех или иных правовых явлений, и прежде всего - "шкалу оценки" этих явлений; набор вопросов, связанных с функционированием правовой системы (а также предлагаемые решения). Задача суммарной характеристики правовых воззрений идеологов русского консерватизма предполагает изучение источников (как в смысле идейных влияний, так и в собственно текстуальном смысле). В этой связи нельзя забывать, что консервативные мыслители были не столько профессиональными философами права, сколько видными государственными и общественными деятелями, известными публицистами. В фокусе внимания должны поэтому оказаться не только их высказывания, непосредственно касаюиеся природы права, его возможностей и социальных функций, но и их реакция на частные эпизоды общественнополитической жизни, если она проливает свет на некие мировоззренческие ориентиры, которые могли служить 'камертоном' оценки той или иной правовой ситуации. Соответственно, при исследовании ПИРК не обойтись без привлечения журнальногазетной периодики, мемуаристики, эпистолярии. Анализ материалов журналистики призван вскрывать заложенную в тексте систему опорных для ПИРК ценностей (культурных, политических, этических). Это можно, например, сказать о 'Дневнике' - персональной 'колонке' В.П. Мещерского, помещаемой на протяжении нескольких десятилетий в каждом номере газеты 'Гражданин' (издававшейся и редактируемой Мещерским же). Наконец, темы философско-правового звучания развивались в таких консервативных журналах как 'Русский вестник' и 'Русское обозрение', публицистика которых так или иначе затрагивала юридическую проблематику. Наконец, ценным источником информации о правовых воззрениях бюрократической элиты России второй половины XIX века (периода формирования политической и правовой доктрины русского консерватизма) являются дневники П.А.Валуева, возглавлявшего ключевое министерство внутренних дел в царствование Александра II, а также дневники А. А. Половцева, в качестве государственного секретаря координировавшего работу законосовещательного Государственного Совета в царствование АлександраIII. С учетом поставленных задач избрана композиция: размещение материала в пределах глав осуществлено в хронологическом порядке, тогда как сами главы посвящены темам, разработку которых ПИРК осуществляла на всех этапах своего развития. Надеемся, что изучение этой, доселе пребывавшей в тени страницы истории отечественной правовой мысли, позволит ответить на два вопроса. Первый представляет ли ПИРК вообще интерес для историка правовых учений? Второй представляет ли она интерес только для историков? Автор хочет выразить искреннюю признательность коллективу кафедры теории и истории государства и права юридического факультета Санкт-Петербургского университета за ценные замечания и рекомендации, высказанные в ходе обсуждения рукописи настоящей работы. Примечания: 1 Это обстоятельство признаетя рядом авторитетных специалистов в данной области знания. О.Э.Лейст, говоря о неизученности консервативных политикоправовых концепций, отмечает, что 'в конечном счете это не только искажает общую картину истории политических и правовых учений, но и оставляет вне поля зрения целые направления политической и правовой идеологии, возрождающиеся в теориях современности'. (См.: Лейст О.Э. Методологические проблемы истории политических и правовых учений // Методологические и теоретические проблемы юридической науки. С.37-38.). В свою очередь, Э.В.Кузнецов указывает на 'недостаточную исследованность в правовой науке и в учебных курсах реакционных идей, направлений политической и правовой идеологии прошлого ( в частности в России), противостоящих прогрессивным доктринам'. (См.: Кузнецов Э.В. Философия права в России. - М., 1989. - С.188.) 2 Нерсесянц В.С. Политические и правовые учения Древней Греции // История политических и правовых учений. Древний мир. - М., 1985. - С.262 3 М.Н. Катков в царствования Александра II и Александра III оказывал непосредственное влияние на разработку важнейших законопроектов. В.П. Мещерский являлся личным другом и доверенным лицом императора Александра III, а выходивший в течении многих лет под его редакцией 'Гражданин' был настольной газетой двух последних Романовых. Существует ряд документальных и мемуарных свидетельств, что В.П.Мещерский влиял на содержание принимаемых носителями верховной власти политических и кадровых решений. Соответственно он не мог не воздействовать на предшествующее им формирование идейных установок самодержцев (не исключая и правопонимания). У К.П. Победоносцева, бывшего преподавателем законоведения и детям Александра II и детям Александра III, имелась уникальная возможность воздействия на формирования право понимания Александра III и Николая II. Глава I. Основные черты консервативного правопонимания §1 ПИРК: генезис, типология социальные корни Идеологический климат России второй половины Х1Х - начала ХХ вв. определяло противоборство трех типов социально-политического и правового мышления мышления: радикального, либерального, консервативного. Русский консерватизм зарождается в период кризиса традиционных социо-культурных форм. В 1860/70-е гг. стихийное разложение дореформенного уклада (ощущавшееся уже в николаевскую эпоху) было усугублено его целенаправленной ломкой. "Великие реформы", цареубийство 1881 г., революция 1905 г. - вот события, стимулировавшие становление конгломерата идей, соотносимого обычно с понятием "русский консерватизм". Если уже один из основоположников консервативной идеологии в России, митрополит Филарет с тревогой отмечал происходящую с конца XVIII столетия активизацию антитрадиционалистских идеологий: "Учения неосновательные - не благоустроят жизни, а между тем обыкновенно любят перемены и непостоянство, преследуя мечты, расстраивая действительность настоящую и будущую..."1, то еще большая идеологическая конфронтация характеризует пореформенную эпоху. Укрепление позиций враждебных самодержавию идеологий, эффективным проводником которых выступала печать, чье значение также колоссально возросло чувствовалось все консерваторами острее. "Некогда считалось, что умение анализировать факты и выводить из них общее начало свойственно немногим высоким мыслителям... Ныне это умение считается общим достоянием, и общие фразы политического содержания под именем убеждений публикуются газетами и политическими ораторами... Общие выводы быстро схватываются и принимаются на веру, особенно людьми, поверхностно образованными, каковые составляют большинство повсюду. Толпа быстро увлекается общими положениями, облеченными фразами, которые бросаются в нее, и проверка которых ей недоступна... Образуемое призрачное единодушие во мнениях называется "глас народа". Как следствие - деморализация общественной мысли и ослабление политического смысла целой нации"2, - говорит К.П. Победоносцев. Вместе с тем, под впечатлением этих тревожных симптомов вырастает интерес консервативных авторов к идеологии как к своего рода "коррективу" и "катализатору" общественного и индивидуального сознания, способного направить последнее в нужное русло. Творчество рассматриваемых в настоящей работе авторов составило идеологическое "прикрытие" внутриполитического курса царизма последней четверти XIХ - нач. XX вв. Так, К.П.Победоносцев был составителем многих манифестов (акты общего характера: Манифест 1881 года о восстановлении самодержавия, Манифест 1885 года, посвященный столетию Жалованной грамоты дворянству) и рескриптов (акты персонального характера) - единственных в своём роде документов, где царизм прокламировал свои идеологические основы. Русский консерватизм как правовая идеология, является приложением определенного комплекса ценностных суждений к познанию (и прежде всего - к интерпретации правовых явлений. ПИРК не представляет собой нечто монолитное. В ней сосуществуют, порой противоборствуя друг с другом, течения, которые различимы в пределах всей идеологии русского консерватизма. Полемика между консерваторами велась по трем главным основаниям (наиболее существенный фактор размежевания, пожалуй, представляло собой первое основание, но, в зависимости от внутриполитической ситуации, разногласия по второму либо третьему основанию могло на какое-то время превратить именно его в центральный фактор раскола консервативного стана). Первое основание - отношение к направленности и темпам социального изменения - раскалывало консерваторов на умеренно-консервативных, консервативноохранительных и ультраконсервативных. Умеренные консерваторы, среди которых можно увидеть и славянофила И.С.Аксакова, и почвенника Ф.М.Достоевского и "либерального консерватора" кн. П.А.Вяземского, не отрицали значимость и необратимость изменений самих по себе, но ратовали за их историческую подготовленность и плавность проведения. Консерваторы-"охранители" - здесь самыми крупными фигурами были К.П.Победоносцев и М.Н.Катков - выступали против каких бы то ни было серьёзных изменений, полагая, что любые новации лишь ухудшают состояние общества и государства, но считали неосуществимым полный возврат к дореформенным порядкам. Ультраконсерваторы ('реакционеры') были готовы одобрить самые крутые повороты во внутренней политике при условии, что те производятся во имя сохранения (а чаще всего - реставрации) традиционных ценностей. Для достижения тех же целей ведущие идеологи этого течения - К.Н. Леонтьев и кн. В.П.Мещерский - призывали власть применять весь спектр репрессивных мер, находящихся в ее распоряжении3. Вторым основанием было отношение к проблеме привилегированности отдельных социальных групп относительно остальных и власти. Оно делило консервативных идеологов, государственных и общественны деятелей "элитистов", отстаивавших первенство дворянства перед прочими сословиями, и "этатистов", отводивших главное место незыблемости самодержавия, обеспечиваемой в том числе равенством перед лицом монархической власти (а, следовательно, так или иначе и относительно друг друга) всех категорий подданных4. Третьим основанием было признание (консерваторы-"самобытники") или отрицание (консерваторы-"западники") уникальности культурно-государственного развития России5. Совпадением позиций по двум основаниям образовывались особые группировки. Например, т.н. "либеральный консерватизм" сочетал в себе умеренный консерватизм и европоцентристскую ориентацию. Таким образом, взгляды любого представителя ПИРК могут быть 'разложены' одновременно по трем типологическим осям. Типологическое упорядочение первый шаг в исследовании трансвременных "дискуссий", протекавших в лоне русского консерватизма и разворачивающихся, как правило, вокруг одного из аспектов консервативного идеала общества (социальная опора власти; организация "сильной" власти; управление империей и т.д.). Изучение общих характеристик ПИРК должно сочетаться с изучением особенных характеристик течений внутри нее. Внимание советской историографии по преимуществу было приковано к социологической характеристике того или иного течения в пореформенном консерватизме. Так, под почвенничество, например, подводился социальный фундамент в лице "мелкопоместного служилого дворянства", Победоносцев объявлялся поборником дворянско-помещичьих интересов и т.д.6 Нельзя не признать известную резонность такого подхода, естественно, освобожденного от перегибов вульгарного социологизма. Действительно, специфика идеологии - претендующей на нормативность системы ценностей социально-политического характера - в том, что как выбор, так и иерархическая расстановка этих ценностей всегда отражают предпочтения той или иной социальной макрогруппы. Идеологические концепции (в том числе и те, предметом которых является право), помогая упорядочению "опыта", общего для всех членов данной социальной группы, начинают также со временем влиять на мышление и поведение такой группы. Несколько примитивизируя, но в целом верно улавливая это положение, консерватизм иногда определяется в качестве "идеологии высших классов", точно так же как либерализм - "идеологией средних классов", а социализм - "идеологией низших классов"7. Социальная значимость ПИРК заключалась в том, что она одновременно и отображала коллективное правопонимание определенных слоев русского общества, и оказывала воздействие на это правопонимание8. Мировоззрение большинства представителей политической элиты старой России было проникнуто консервативными "инстинктами порядка и дисциплины, традиции и иерархии"9. Вместе с тем разногласия в рамках ПИРК должны быть объясняемы не только той многомерностью, которая отличает объект социального познания, но и структурным разнообразием социальной жизни. ПИРК объединяла в себе оттенки ценностных предпочтений разных категорий традиционалистски настроенной части русского общества. По силе своей социальной "ангажированности" здесь можно выделить два основных направления (которые будут более подробно рассмотрены ниже). Первое направление - "элитистское" - в концентрированном виде отражало умонастроения земельного дворянства, обескураженного резким ухудшением своего статуса. Второе направление - "этатистское" - благодаря своему известному демократизму пользовалось поддержкой более широких социальных кругов и, соответственно, обладало более мощным идеологическим потенциалом. То, что это направление не могло быть строго отождествлено с интересами какой-либо социальной группы - предопределило, в конечном итоге, его большую жизнеспособность. §2 Обоснование права Аксиология ПИРК. Взгляды исследуемых нами авторов по поводу природы права и его функций неразрывно связаны с аксиологическими характеристиками консервативного мировоззрения. В фундаменте любой идеологии лежат утверждения, неподдающиеся эмпирической верификации. Это - ценности, устанавливающие цели, к достижению которых должна быть устремлена человеческая деятельность. Исходные положения любой нормативной системы (а такой системой, разумеется, являются представления об идеале общества, государства и права) обосновываются с помощью ценностных суждений. В силу сказанного можно говорить о специфической аксиологии, разработанной в рамках ПИРК. При анализе аксиологических основ русского консрватизма следует учесть ряд моментов общего плана. Любую аксиологическую систему характеризуют три признака: соотношение позитивных и негативных ценностей, иерархия и состав двух типов позитивных ценностей (ценностей-объектов, т.е. социальных групп и институтов; ценностей-норм, т.е. принципов, имеющих на взгляд создателя/сторонника данной аксиологии существенное значение для какой-либо ценности-объекта). Установление вариаций иерархического выстраивания отдельных ценностей внутри консервативной аксиологии позволяет выявить сущностные различия между различными ветвями ПИРК. Так, одинаково принимая триаду "самодержавие, православие и народность" в качестве ценностного базиса, разные направления русского традиционализма по-разному отвечали на вопрос об иерархии отдельных ее компонентов относительно друг друга. Если в аксиологии "официальной народности" именно самодержавие выдвигалось центральным элементом упомянутой выше идеологической суперформулы, то славянофильство отдавало приоритет "народности". Противоположная подчас оценка удельного веса составных частей аксиологии русского консерватизма не могла не сказываться в далёких от единодушия решениях злободневной проблематики. Немаловажно выделение главной ценности, являющуюся своеобразным венцом аксиологии, утверждаемой тем или иным консервативным идеологом. Почти что во всех случаях такой ведущей ценностью-объектом выступала какая-либо общность (народ, государство, религиозное сообщество). Например, у Н.Я. Данилевского это "культурно-исторический тип" - фундамент национальной культуры и государственности - "составляющий последний предел, до которого может и должно простираться подчинение низших интересов высшим, пожертвование частных интересов общим"10. Что касается ведущей ценности-идеи, то таковой для русской консервативной мысли оказывалась 'правда', особое состояние (действительности и души человека), воплощающее истинный (то есть не противоречащий другим ценностям) порядок11. Помимо выяснения приоритетных ценностей изучение консервативной аксиологии предполагает сравнительный анализ ценностей абсолютных и относительных (ценностность которых обосновывалась другими, априорными ценностями). Чем меньше ценность обоснвывается другими ценностями, тем менее она относительна и тем выше её ранг. Предпочтение относительных ценностей абсолютным, ведущее к преобладанию "фиктивных величин, которыми люди взаимно прельщают друг друга", составляло, по мнению консерваторов, едва ли не главную примету пореформенной России12. Консервативная критика подмены непреложных ценностей - понятиями, представляющими порой лишь видимость ценностей, а на деле паразитирующими на них, в рамках ПИРК не затухает и в ХХ столетии: "слова "прогресс", "гуманность", "свобода", равенство", переживаются ... так, как если бы каждое из них выражало неоспоримую аксиому "добра" и "света"..."13. При этом консервативное правопонимание крайне антирелятивистично. Ни одна из правовых идеологий не отрицает значение ценностей как регулятора поведения людей. Но мало где наблюдается столь глубокая убежденность в том, что человек на протяжении всей своей жизни имеет дело именно с объективными ценностями (или антиценностями), а не с их субъективной оценкой. Так, правоприменительная деятельность характеризуется митрополитом Филаретом как 'поиск Истины'. Разубеждение в этом судьи, внушение ему того, что он не в состоянии ни открыть истину в законе, ни отыскать ее в разбираемом деле было бы равносильно 'уничтожению и Закона, и Правосудия'14. В своих проповедях он клеймил интеллектуалов-распространителей релятивистского отношения к традиционным ценностям и институтам за то, что они вместо того, чтобы "устроять блага народа правильной деятельностью в спокойном послушании власти, колеблют здание общества, обращая в вопросы и споры то, что признано при учреждении обществ, положено в их основание и утверждено необходимостью"15. Взору пореформенных консерваторов таящаяся в релятивизме угроза "обесценивания" традиционных ценностей открылась еще более глубоко. К.Н.Леонтьев обрушивался на "тех ни к чему не внимательных русских людей, которые не отвергают ничего и не держатся ничего строго"16. Наконец, в XX в. И.А.Ильин ополчается против предлагаемой исследователям в области гуманитарных наук (в том числе - ученым-правоведам) методологической установки на "свободу от ценностей", провозглашающей обязанность исследователя во что бы то ни стало избегать привнесения в процесс познания "субъективных" ценностных моментов. Безграничная терпимость, по Ильину, подтачивает и устои общества, и личное существование человека, которые должны стоять на ценностях, в абсолютности которых никто не вправе усомниться. К сожалению, это не дано понять людям, для которых "все "условно" и "относительно", которые ни в чем не цельны и не окончательны"17. Ильин винит 'консенсус', фетишизируемый либерализмом, за нарочитое безразличие к идеологическим моментам, пока не происходит посягательства на сам принцип плюрализма. Если либерализм измеряет совершенство общественной системы степенью ее идейной фрагментации, то консерватизм, напротив, стоит на позициях аксиологического монизма, считая, что люди объединяются в такие коллективы, как государство и нация не только для защиты совместных интересов, но и защиты общих ценностей. Из этого делался вывод о том, что эти коллективы должны быть не плюриверсумом, но универсумом, являя собой в идейном плане единство, а не конгломерат враждебных (или, по крайней мере, чуждых) друг другу ценностей. Согласно ПИРК залогом солидарности - социальной ('соборность') и идейной ("единомыслие") - выступает готовность индивида жертвовать своими интересами вплоть до полного отказа от их преследования (пусть даже эти частные интересы признаются законом и закрепляются в нем). К.П.Победоносцев, Л.А.Тихомиров, И.А.Ильин называют подводные камни ценностного плюрализма - нигилизм и безответственность - доказывая, что человеку на протяжении всей своей жизни не обойтись без направляющего и авторитетного воспитания в духе ценностей, признаваемых консерваторами в качестве нормативных. Человек, полагали они, не в состоянии избежать идейных влияний, и, будучи воспитываем не должным образом, будучи предоставлен сам себе он легко оказывается в сетях ценностного нигилизма, попадая в рабскую зависимость от интеллектуальных и эмоциональных источников разрушающего. Консерватизм тонко ощущает связь понятий (идеологем) и вербального выражения этих понятий. Показателен запечатленный в одном из указов Павла I запрет на употребление ряда терминов ввиду их связи с идеологией, враждебной господствующей форме правления. Если некоторые слова предписывалось заменять иными: вместо "гражданин" писать "обыватель", вместо "отечество" "государство", вместо "свобода" - "дозволение", то слова "общество", "тиран", "рабы" запрещались вообще без всякой замены18. Преемник Павла I - Александр I поручает подыскать при переводе своей речи наиболее идеологизированным французским терминам не скомпрометировавшие себя русскоязычные аналоги. В частности, по настоянию императора "конституция" и "либерал" были соответственно переведены как "государственное уложение" и "законосвободный"19. Исходя из тех же соображений, авторы, принадлежащие идейной орбите ПИРК, улавливали проявления аксиологического релятивизма и на чисто языковом уровне - в замене привычных обозначений новыми, самой лексической непривычностью своей словно дезавуирующие ценности, стоявшие за прежними названиями. Такова, кстати, природа той неприязни к юридической терминологии, которая нередко выплескивалась со страниц консервативных изданий. Например: "дворянин называет вещи их историческими именами: Власть Властью, мужика - мужиком, безобразие - безобразием, честь - честью, вора вором. Земская же речь имеет свои новейшие термины: "деятель", "общество", "общественное благо", "суд общества", "протест", "развитие", "злоупотребление доверием", "уполномочие", "юрисдикция", "полноправность", "умственный ценз", "утилитарность", "растрата", "сбережение", "ассигновка", "борьба с предрассудком" и т.п."20. Следует сказать, что аксиологический монизм консерваторов выполнял именно идеологическую роль, о чем свидетельствует порицание ими аксиологического монизма в тех случаях, когда речь шла о культивировании каких-либо непринадлежащих консервативной аксиологии ценностей. Взять хотя бы осуждение всех разновидностей "прогрессизма" (европоцентризм, либерализм, демократизм и т. д.) ввиду их односторонности, упрощающей многообразие реального мира. Традиционализм. Абсолютными ценностями русского консерватизма были, начиная с эпохи 'великих реформ', национально-культурная Традиция и оберегающий её социально-политический Порядок. 'Мы объявили себя решительным врагом либерализма, черпающего свои идеалы и свою разрушительную политическую программу из Французской революции, соединённой с европейской цивилизацией; врагом того движения вперёд, которое должно заключаться в постепенном нипровержении Русского государственного строя и перемещении центра тяжести от престола Царя-самодержца на разные трибуны и скамьи политиканов-говорунов, людей без преданий и без связей со своим народом', - провозглашал один из видных идеологов пореформенного консерватизма21. Апологетизация политической, социальной и культурной традиции и забота об ее сохранности придаёт системный характер разработкам консервативных мыслителей России во всех областях гуманитарного знания (социальной философии и эстетике, политической и правовой идеологиям). Значение традиций состоит в том, что они - 'мост', по которому из поколения в поколение происходит передача навыков строительства государства и сосуществования в государстве. Традиция есть коллективная память общества, приобщаясь к ней, каждое последующее поколение обогащается опытом, накопленным поколениями предшествующими. Говоря о традиции (социальной, политической, культурной) следует различать в ней внутреннюю и внешнюю стороны. Внешняя - система знаний, ценностей, предписаний, устанавливающих связь индивида с культурой и общественным порядком, и передаваемых из поколения в поколение. Внутренняя - субъективное переживание традиции человеком, т.е. постоянная актуализация им прошедшего ("верность прошлому"). В традиционном обществе, каковым являлась не только допетровская Русь, но и дореформенная Россия, отсутствует внутренняя сторона традиции, т.е. традиционализму не оставляется места. Однако модернизация (реформы Петра I, реформы 1860-х гг.) способствует появлению традиционализма, возникающего при осознанном решении следовать традициям, становящихся для традиционалиста (типа, появляющегося тогда же) самостоятельными ценностями. Уже одним своим появлением традиционализм, не исключая и такой его разновидности, какой была ПИРК, показывает, что традиция, к которой он призывает вернуться, перестала быть таковой для большей части общества (т.е. произошла утрата традицией своей внешней стороны)22. Будет правильно говорить о пристрастии консерваторов к тем социально-культурным объектам, которые в большей степени, чем остальные выступали оплотом традиционности. Другое дело, что различные течения внутри ПИРК по-разному представляли себе тот объект, который заслуживает наибольшей охраны в силу своей наибольшей традиционности. У славянофилов это "народность" и церковь. У М.Н.Каткова - государство, у К.П.Победоносцева - государство и отчасти церковь. У К.Н.Леонтьева - строго сословная организация общества и произросшая на этой почве аристократическая культура ("цивилизация"): "цивилизация обыкновенно надолго переживает государства, которые ее произвели... цивилизация, культура есть сложная система отвлеченностей (религиозных, государственных, философских, нравственных и художественных), вырабатываемых всей жизнью наций"23. Если рассматривать дореформенный этап генезиса ПИРК, то можно увидеть, что в учении славянофилов привязанность к традиционным ("самобытным") формам культуры и быта - нормативна для человека и нормативна для общества (чему не в состоянии помешать трудность, а подчас невозможность рационального обоснования этого императива). "Обычай и индивид", "обычай и народ", "обычай и государство" - вот магистральные темы славянофилов. Традиционализм славянофилов плотно смыкается с оценкой ими национального фактора складывающийся из "мельчайших подробностей быта" обычай есть оплот национального ("народного") начала в общественной жизни24. На традиции, взаимосвязующей все социальные институты - от семьи до государства - друг с другом, лежит величественная миссия консолидации этих институтов. Творцы ПИРК исходили из того, что поддержание общественной и национальной целостности (а это - одна из тех высших целей, которой служат и государственность, и право) немыслимо без почитания традиционных ценностей. Итак, насколько идея права органична традиционалистской аксиологии консерватизма? Спиритуальность. Несомненна связь аксиологических характеристик ПИРК с религиозным миросозерцанием. Гносеологии консерватизма присуще признание высоких когнитивных возможностей веры как таковой, убежденность в том, что приятие человеком положений, не обладающих на первый взгляд очевидностью, способно, тем не менее, помочь ему глубже осознать смысл творящегося вокруг и происходящего с ним самим. Главное, чтобы такие внушения исходили от источника, безусловно заслуживающего уважения и, соответственно, доверия25. Одной из сквозных тем консервативной историософии было противопоставление этнополитических целостностей - "России" и "Запада". Эта фундаментальная антитеза получала конкретизацию не только политическую (нереволюционность / революционность), но и гносеологическую (вера / безверие). В сочинениях основоположников ПИРК немало места уделено осуждению "среднего европейца", подменяющего абсолютные надэмпирические ценности эмпирическими, а потому релятивными. Западной культуре бросался упрек в том, что ей, поглощенной практицизмом, стало недоступным религиозное осмысление социальных явлений вообще и права, в частности. С другой стороны, спиритуалистические мотивы в ПИРК тесно переплетены с доводами солидаристского толка26. Так, в воззрениях классиков славянофильства православие, помимо своего морально и культурно облагораживающего значения, выступает той почвой, на которой русское общество только и может обрести духовное единство. Эта аргументация была перенята и идеологами пореформенного консерватизма, поставившими славянофильскую риторику (и, отчасти, методологию) на службу целям, преследовавшимся "официальной народностью". Право интерпретируется здесь не только в системе этических координат ('справедливость', 'нравственность', 'добро'), но и в системе координат теологических. Митрополит Филарет, к примеру, определял гражданские законы как применяемые 'к особенным случаям истолкования священного закона' и одновременно как 'ограду, поставленную против нарушения' этого закона27. Со своей стороны, славянофил А.С. Хомяков говорит про 'святость и величие закона нравственного'. Вина за 'недостаточную или дурную проявленность этого закона в жизни', отчасти возлагается им на слабое отражение моральнорелигиозных ценностей в актах позитивного законодательства (тогда как долг права - способствовать тому, чтобы 'человек или народ подчиняли этому закону своё существование'). Законодатель и правоприменитель не должны ни истреблять, ни выхолащивать из права того, что является его аксиологической сердцевиной28. К.П. Победоносцев привлекал внимание к присутствию в идеальной норме права двух аспектов. В ней должны быть совмещены форма правила, установленного и поддерживаемого государством с содержанием божественной заповеди. Лишь единство этих свойств сообщает позитивному закону аксиологическую доброкачественность. Неистребимый порок либеральных учений о праве, по Победоносцеву, - потеря сознания глубинной связи закона с библейскими и евангельскими заповедями29. Его не на шутку страшит, что в будущем 'законодатель общества не признает в жизни никаких мотивов, кроме физиологических, и о нравственных мотивах не упомянет вовсе'. Между тем, главным руководством для людей должно неизменно 'оставаться Моисеево десятословие', которое, в отличие от переменчивых предписаний земных властей, исходит из существующего извечно 'разделения между светом и тьмой, между правдой и неправдой' и предназначено облегчить переход человека к 'свету и правде'. Закон божественный нацелен на 'пробуждение совести в человеке', поэтому-то и 'основная непререкаемая санкция' закона юридического должна состоять не столько в 'материальной каре, которую можно избегнуть, по несовершенству человеческого правосудия', сколько во 'внутренней каре', достигаемой лишь прочным соответствием содержания правовой нормы духу религиозно-этической нормы. Формулировка состава преступления, градация наказаний, сама процедура возложения ответственности - все это должно помочь 'немедленно обличить нарушенную заповедь в душе нарушителя'30. Вообще категория 'закон' ассоциируется Победоносцевым с нравственной силой. Одна разновидность законов - законы юридические - может создаваться людьми и изменяться ими же, отсюда их условность и относительная ценность. Напротив, законы морали (нравственности), неотрывные от христианского вероучения произвольно не возникают. Отсюда их абсолютная ценность, а следовательно, и превосходство над законами юридическими. Правоприменитель обязан принимать наилучшее, в (победоносцевской терминологии - 'правдивое') решение, которое, соответствуя закону 'как он должен быть', отвечало бы абсолютным нормам 'правды'. Аналогичным образом рассуждает и Н.Я. Данилевский: закон должен зиждиться на надежном ценностном основании и не может служить выражением того, что 'комулибо во сне пригрезилось'. Правоприменителю следует ориентироваться не только на позитивную норму, но и на нормы христианской нравственности, отнюдь не сбрасывая их со счетов как 'отвлеченности', к делу не относящиеся. В слуае же отделения церкви от государства законодательство пропитывается атеистичным духом и тогда 'всякое христианское основание у закона отнимается'. А это для Данилевского - минус, затмевающий всю практическую полезность того или иного закона31. Для Л.А. Тихомирова этические и прежде всего теологические истоки феномена права - очевидны, а примат этико-теологических норм над нормами позитивноправовыми - несомненен. На вопросы, в которые неизбежно упирается выяснение корней феномена права: 'Есть ли божество или нет его? Если есть, то каких оно свойств и каково направление его влияния?', он предлагает такой ответ, где присутствие в душе человека понятия о праве (с которым должен считаться законодатель) объясняется именно с религиозной точки зрения32. Категория 'правды', приобретающая у Л.А. Тихомирова явно спиритуальную окраску, выступает в его учении о праве исходной ценностью. С этой точкой отсчета должны соотноситься все действия людей. Только тогда право может достичь своей цели - справедливости, - когда оно стремится к правде, ибо 'справедливо то, что сообразно с правдой'. Право заслуживает уважения лишь пока оно является 'формулой справедливости'. Тихомиров неодобрительно отзывается о привычке ученых правоведов замыкаться в пределах юридико-догматических дефиниций 'правомерного' и 'законного', отгораживаясь от того, к чему восходят все эти понятия - 'как мы понимаем правду, в чем видим высшую реальность, которой готовы подчиниться'33. Дальнейший ход мыслей приводит Тихомирова к заключениям естественно-правового звучания (небезконфликтно, заметим, сосуществующим с этатизмом, которому также далеко не был чужд этот мыслитель): 'правила поведения человека лучше всего объяснимы не с точки зрения общественной пользы, приличия и удобства жизни, ни даже с точки зрения интересов Отечества'. Строй всей человеческой жизни, а следовательно, и содержание норм права, должен определять 'абсолютный этический элемент, который верующие связывают с Богом, а неверующие, ни с чем не связывая, чтут бессознательно'. Из теологического осмысления природы права следует принцип 'уважения обязанностей, которые Божественная воля возложила на человека'. Причём, немаловажно, что возложение таких обязанностей сопровождается вручением 'прав на всё, необходимое для исполнения их'. Этот-то 'симбиоз' обязанностей и нужных для их несения прав Тихомиров и обозначает как 'естественное право личности'. Оно обусловлено не 'каким-либо юридическим законом', но 'природой связи человека с Богом'34. Л.А. Тихомиров не разделяет постулата правового позитивизма (к которому тяготело немало из консерваторов) о государстве как монопольном правотворце. Точка зрения, согласно которой государство 'имеет все права', прямо производна от 'создания государством понятия о юридическом праве'. Хотя формально существует 'лишь то право, которое создано юридическим же путём, т.е. так или иначе установлено законом', однако - со всей определенностью указывает Тихомиров предел всесилию позитивной нормы - 'юридическое право всемогуще только до тех пор, пока не встречается с естественным правом'35. Наряду с религиозно-нравственным, у Тихомирова можно встретить и чисто прагматическое оправдание права. Он пишет про абсолютную 'невозможность общественной жизни', когда 'хотения не согласованны и не поставлены в некоторые заранее известные рамки, т.е. нормы, обязательные для всех'36. Доказывая неразрывную связь юридического метода с эффективной организацией социального общежития, Тихомиров идет 'от обратного', предлагая рассмотреть экстремальный вариант 'порядка несовершенного или даже возмутительно несправедливого и жестокого'. Оказывается, и к такому порядку 'всё-таки возможно приспособиться, если известно, что те или иные нелепости возведены в систему и существуют твёрдо'37. Как раз такое - стабилизирующее - значение имеет право, чьи нормы пролагают дорогу только социально одобряемому действию. Если нормы, во-первых, сформулированы доступно для понимнаия широких масс и, во-вторых, являются достаточно этим массам известными, то такие нормы наводят 'прочный порядок во взаимоотношении людей и учреждений'. Начиная с II четверти XX века крупнейшим выразителем консервативного правопонимания выступает И.А. Ильин. Если непосредственный интерес остальных создателей ПИРК к правовой проблематике был вторичен, а первоочередное внимание оказывалось вопросам социально-политического профиля, то ни уяснение социальных взглядов Ильина, ни его представлений в области философии культры попросту невозможно без изучения его правовых взглядов. К тому же, И.А. Ильин был едва ли не единственным из видных фигур русской философии права, кто в пору своей творческой зрелости исповедовал беспримесно консервативные (и в культурном, и в социально-политическом отношениях) взгляды. Некоторые положения учения о праве Ильина ощутимо отличаются от установок дореволюционного консерватизма. И.А. Ильин выступает против берущего свое начало еще от славянофилов 'сверхправового идеализма', который принижал роль права 'по сознательному принципу, избегающему жизненных компромиссов'. То, что 'жизнь человека невозможна вне правовой формы', не вызывало у него никакого сомнения. Вместе с тем, он продолжает продолжает, как и его предшественники, проявлять особую чуткость к ценностным как собственно феномена права, так и его институтов (и, в первую очередь, спиритуального их восприятия). Его главный труд - 'О сущности правосознания' - посвящен в первую очередь аксиологии права. Ильин, становление правовых взглядов которого протекало в лоне школы 'возрожденного естественного права', не мыслит правовую норму иначе как подчиненной высшим по отношению к ней ценностям, причем не только религиозно-этического, так и социально-политического плана. Он пишет: 'в основании всякого решения о том, что правильно и, следовательно, в основании всякой правовой нормы необходимо лежит некоторая ценность, признаваемая открыто или тайно'38. 'Религиозность' и восходящие к ней 'совесть' и 'вера в добро' должны базироваться в фундаменте индивидуального и коллективного правосознания. Религиозноэтическая освященность, служение ценностям спиратуального и морального порядка есть конституирующий признак права, тогда как его обеспеченность государственным принуждением - признак вторичный. Одна только чернь может считать право 'вопросом силы'39. Мера легитимности ('связующей компетентности') любого юридического акта обусловлена достоинством тех ценностей, которые им проводятся в жизнь. таким образом, право должно осознаваться не в качестве 'обиходной условности, создаваемой силой', но в своем подлинном значении - как 'нечто подлинно священное', апеллирующее к 'безусловному и высшему'. Поскольку лишь религиозное чувство способно дать человеку духовную свободу, постольку именно понятие 'религиозность' И.А. Ильин выбирает в качестве родового по отношению к понятию 'естественное правосознание'. Будучи не согласен с мыслью, высказанной славянофилами и частью идеологов пореформенного консерватизма, о кардинальной противоположности отношений людей в рамках позитивного правопорядка и евангельского учения, Ильин толкует правоотношения людей и 'их общение' в христианской любви' как разновидности единого акта 'духовного признания' людьми друг друга. Оттого ценности христианства могут оказаться несовместимым лишь с конкретным 'правовым содержанием или способом правовой организации', но никак не могут быть принципиально враждебны самой идее права. 'Религиозный человек может сомневаться в необходимости того или иного права или той или иной государственной формы, но право само по себе - особенно естественное право должно быть признано каждым верующим'40. Юридическая норма всем своим содержанием должна реализовывать ценность, стоящую над правом, при этом сообщая этой ценности специфическую обеспечиваемую государственным принуждением - императивность. Закон, по убеждению консерваторов, всегда должен иметь не только юридическую, но и моральную силу. Если он и не может быть религиозно освящен в буквальном смысле этого слова, то, по крайней мере, закон никак не должен превращаться в заурядный перечень запретов и дозволений, установленных государством. Хотя, по Ильину, из такого соотношения правовой нормы и высшей ценности (религиозно-этического характера) должны исходить все субъекты права, особенную взыскательность он проявляет в отношении правоприменителей. Поскольку 'духовный уровень каждого человеческого союза определяется волей' его членов приобщить себя 'к Делу Божию на земле', постольку эта же воля должна направлять действия правоприменителей 'в управлении и в суде'41. Помимо последующей юридической ответственности за правильность принятых ими решений над ними должна довлеть предварительная нравственная ответственность, дающая о себе знать переживанием 'чувства высшей ценности и высшей цели'. В противном случае, 'чего можно ждать от безответственного судьи, не требующего от себя самого ни верного правосознания, ни очевидности в зучении факта, ни прозрения в душу подсудимого, ни точного знания закона? <...> Такой судья, не ведающий ни предстояния, ни призвания, создает режим произвола и коррупции'42. Согласно И.А. Ильину, сам по себе факт того, что предписание определённого поведения облечено в юридическую форму еще не может порождать в человеке обязательства этому предписанию покориться. Необходима высшая оправданность такого подчинения, для которой недостаточно одного того, что норма имеет 'государственное' происхождение и была принята при соблюдении надлежащей процедуры. Ильин, заявляя о недопустимости аксиологической иррелевантности позитивного права, говорит о том, что зафиксированное в его норме представление об юридически должном должно быть устремлено к высшей религиозно-этической ценности - 'правде' - подобно тому, как представление об эстетически должном устремлено к такой ценности как 'красота', а представление о гносеологически должном - к 'истине'. точно также любое соприкосновение здорового правосознания с позитивной нормой должно быть опосредовано эмоционально-волевыми импульсами, связанными с религиозным миросозерцанием в широком смысле ('совестный призыв', 'чувство долга', 'живая дисциплина, владеющая человеком'). Проблема ценностных 'маяков' правомерного поведения была глубоко небезразлична для всех представителей исследуемого нами типа правовой идеологии. ПИРК, чей генезис пришелся на пору упадка традиционной морали, покоящейся на религиозном миросозерцании, тяжело переживала, что - как то казалось ее авторам - взаимосвязь норм морали и норм права чем дальше, тем больше становится скорее словесно-декларативной, чем реальной. Законопослушность, по мнению, в отстаивании которого особое рвение проявили славянофилы, Л.А. Тихомиров, И.А. Ильин, должна быть не оппортунистичной (т.е. сугубо внешней покорностью), но вырастать из внутреннего согласия с содержанием данной нормы. Пиетет перед правом не должен редуцироваться к 'устойчивой привычке считаться с предписаниями внешнего уполномоченного авторитета'. Так, по Тихомирову, ислам проигрывает христианству именно тем, что в нем 'нравственное начало состоит не в самом качестве духа, а в покорности предписанному режиму, внешнем исполнении правил'43. Для Ильина же исповеданием, поощряющим формальную лояльность (и, тем самым, воспитывающим в своей пастве уродливое правосознание), является католицизм, который, унаследовав многое от римского правопонимания, готов догматизировать любую норму, будь то религиозная заповедь, моральное правило или юридический закон. Между тем, повиновение силе должно вытекать из такого внутреннего побуждения человека, которое не противоречило бы его достоинству. 'В душе человека, покорившегося внешнему авторитету, остается убеждение, что право есть ни что иное, как организованная сила', а это недопустимо, так как 'право должно проникнуть в человека'44. Этот тезис своим острием был обращен как против узкоохранительного призыва безоговорочно следовать всем установлениям традиционной государственной власти, так и против либерального правопонимания, которое, в сущности, также делало упор на результате (законопослушности), а не на процессе (душевных переживаниях, не просто превращающих лояльное поведение в акт осмысленного выбора, но и сообщающих ему аксиологически достойную мотивировку). Отсутствие органической связи между законопослушным действием субъекта права и его 'духом' - пагубно. С одной стороны надо, чтобы человек обретал в норме 'предел и воспитывающую дисциплину', а с другой - право должно находить в нем сознательного (т.е. разделяющего те ценности, присутствие которых легитимирует и правотворчество, и правоприменение) 'осуществителя и усовершенствователя'. Сложение этих двух условий дает гарантию того, что правопорядок будет адекватен цели права45. Ильин выступает за то, чтобы каждый случай правоприменения содействовал претворению в жизнь одной из религиозно-этических ценностей. Те же представления предопределяли отрицательное отношение Ильина к распространённому среди известной части юристов-профессионалов мнению о том, что мотивы правомерного поведения могут быть любопытны лишь с точки зрения морали, тогда как с юридической точки зрения любой мотив, обеспечивающий внешнюю законопослушность, - приемлем. Нащупывая нити, связующие право и мораль, - проблема, к которой было приковано внимание идеологов консерватизма дореволюционной поры - И.А.Ильин доказывает, что между ними нет онтологической коллизии и определяет адачу права как 'создание в душе человека мотивов для лучшего поведения'46. Для того чтобы 'око правосудия было зорко' и не встречало себе препятствия в 'ошибочной организации процесса, ложных теориях и посторонних тенденциях', судья должен воспринять деяние человека не только с точки зрения абстрактной юридической нормы, но как 'целостное проявление его природного правосознания'. Может статься, что 'за видимым неповиновением праву' судья обнаружит 'убежденное служение цели права'. Коли это случится, то - тут Ильин решается на несколько экстравагантный для дипломированного юриста вывод - 'правосудие установит отсутствие посягательства на сущность правопорядка, а лишь наличность более или менее удачного правотворческого искания'47. В отличие от правосознания человека Запада русское правосознание, воспитанное на православии, должно, считает Ильин, не 'взывать к покорной воле, а искать и пробудить в человеке совесть'48. Необходимо отметить, что пока консерватор рассуждает не о функциях права, а об его природе, то все его суждения носят преимущественно антиутилитарный характер, противостоя либеральной трактовке права как санкционированного государством (и нормативно закрепленного) компромисса между конфликтующими частными интересами. Консервативное мироощущение склонно размежевывать прикладную полезность и подлинную ценность; ему свойственно отделение онтологического достоинства, приписываемого тому или иному объекту, и его инструментального (практического) достоинства; точно также ей присуще предпочтение первого второму. По утверждению славянофилов, уподобить право сделке, значит совершить перенос на 'нравственное общество' понятий, присущих лишь 'торговой кампании'. Сообщество, низводящее роль права до обслуживания корыстных вожделений индивидов и предотвращения стычек между ними, может быть лишь коммерческим предприятием, ищущим оправдание своему существованию в извлечении выгоды в максимальном размере и в минимальные сроки. Напротив, перед объединением людей, достойным действительно именоваться 'государством' в подлинно-высоком смысле этого слова, должны прежде всего стоять высшие ('нравственные') задачи. Характерно: в 'Русском вестнике' неоднократно публиковались благожелательные рцензии на труды немецких авторов, критиковавших утилитарное понимание права и печалящихся о происходящем обособлении 'теории юриспруденции от нравственной философии'49. Консервативное социальное, политическое и правовое сознание созерцает ценности не только эмпирические, но и мистические. Поэтому оно отрицает тождественность 'полезности' и 'истинного блага' и отдает пальму первенства 'благу', далеко не всегда совпадающему с утилитарной 'пользой'. Религия и традиция налагают на индивидуализм существенные ограничения, заставляя покоряться своим правилам, даже тогда, когда рациональное и утилитарное основание этих правил с трудом различимо. Подводя черту под настоящим разделом, стоит сказать несколько слов по поводу той оценки, которой ПИРК удостаивала правотворческий потенциал норм церковного происхождения. Тип правовой культуры, который в концептуально выразила ПИРК, предрасположен к противоположению 'юридической власти' и ее носителей - 'нравственной власти' и ее носителям (в т.ч. церкви). Консерваторы мотивировали необходимость выхода православного священства за рамки собственно богослужебной деятельностью и осуществления им попечения над населением (по мнению же некоторых - такой надзор даже требовался над органами управления) именно расхождением нравственного и юридического начал. Л.А.Тихомиров, отрицая возможность 'стерильного' разграничения права и нравственности, их компетенции и средств воздействия на человека (а именно в таком размежевании ПИРК видела одну из главнейших особенностей коллективного правосознания Запада), не желает усматривать в государстве 'прежде всего юридический, а не этический порядок'. Как раз поэтому он ратует за установление нерушимой смычки между 'социальным и церковным строем'. Значительная часть консерваторов не просто верила в обратно пропорциональную связь, существующую между повышением уровня образованности населения (неминуемо влекущим за собой секуляризацию сознания) и законопослушностью, но была готова доказать существование этой зависимости с цифрами в руках. В частности, сопоставляя динамику правонарушений за два пореформенных десятилетия, обозреватель 'Русского вестника' пишет: 'Цифры показывают, что образование не влияет на уменьшение преступности, но, наоборот, налицо ускоренный рост преступлений против нравственности (выросли на 375 %), против религии (выросли на 255%), увеличилось число лжесвидетельств и лжеприсяг'50. Церковь, 'направляющая души к идеалу', рассатривается в ПИРК в качестве института, который может помочь изживанию гибельного раскола между народным правопониманием и позитивной нормой, почему ему должен быть открыт самый широкий доступ во все секторы общественной жизни. Л.А. Тихомиров не только допускает полезность для общества 'рекомендаций' церкви, но и ратует за придание актам этого негосударственного института общегражданской нормативности. Впрочем, в другом месте он обосновывает нечто обратное: влияние духовенства на общество не должно облекаться в формы юридическиобязательных актов. 'Нравственную власть епископа, чьё присутствие в учреждениях государственного или местного управления полезно на совещательных началах', целесообразно строго обособлять от светской власти. Малейший намек на официозность епископального контроля 'был бы вреден'. В итоге Тихомировым предлагается конструкция, целиком построенная на идеальных допущениях: вердикты церковных властей, добровольно принимаясь обществом, обретают свойство обязательности. 'Человек во множестве случаев сам требует принуждения как меры, предохраняющей его от падения; человек, добровольно принимая на себя нравственную обязанность, нередко сам же вырабатывает принудительные меры, которые, в случае расслабления, должны его поддержать на пути, избранном им как нравственно-обязательный'. Такое, в конечном счете, обоснование получают на страницах 'Монархической государственности' возможность правотворческие прерогативы православной церкви51. Считая желательным усилить воздействие церкви на правопорядок, 'Русский вестник' полагает нужным углубленное изучение церковного права в стенах высших юридических заведений. Он также поддержал предложенный Н. Заозерским путь имплементации норм морально-религиозного содержания (в том числе, и имеющих церковное происхождение) в систему позитивно-правовых норм, выразив надежду на то, что тогда 'Закон Божий станет действительно законом жизни'. Путь этот - привлечение священников в качестве третейских судей (на основании Положения 1831 г.) к разрешению споров (прежде всего среди крестьян)52. В целом, в отечественном консерватизме клерикальные построения не получили такого распространения, как в консерватизме европейском. За немногими исключениями, ПИРК не намерена возложить на государство контроль за соблюдением церковных постановлений; не делается ими и окончательный вывод насчет необходимости придания этим актам свойств позитивно-правовой нормы. ПИРК и идея естественного права. Естественно-правовая философия права Нового времени выросло, движимое потребностью критически переосмыслить права действующего, перепроверить его 'истинность' и его 'разумность'. Выявление соотношения идей естественного права обнаруживает, что ее основоположники старались избегать употребления как самого термина 'естественное право', так и различного рода его дубликатов-эвфемизмов ('неотъемлемые права', 'врожденные права' и т.д.). Все они вызывали у них ассоциацию с идеями, подготовившими Великую Французскую революцию, и, со своей стороны, получившими от неё новый заряд53. На самом раннем - дореформенном - этапе ПИРК можно набллюдать как славянофилы не соглашались с универсальностью естественного права (понимаемым ими как учение о нравственных обязанностях, выполнение которых придает силе достоинство права). Они доказывали, что содержание этих обязанностей предопределено содержанием 'национального идеала' и зависит от совокупности ценностей, отождествляемых народом данной страны с 'истиной'. В воззрениях теоретиков 'официальной народности' (митрополит Филарет, гр. С.С. Уваров, М.П. Погодин) понятию естественного права не оставляло места бесспорное принятие всех норм права в качестве волеизъявлений богоданной и самодержавной власти монарха. В пореформенную эпоху ПИРК продолжает отрицать за 'требованиями масс' (оснащенных ссылками на будто бы принадлежащие им естественные права) какоелибо правовое значение: 'сегодня массы требуют избирательного права, а завтра - свержения самой власти и уничтожения 'крупной буржуазии'...'54. Известный консервативный публицист К.Ф.Головин, описывая настроения, царившие среди студентов юридического факультета Петербургского Университета накануне крестьянской реформы 1861 года, упоминает о проявлявшемся 'чисто теоретическом радикализме, еще не освободившимся от понятия о естественном праве'. С чувством видимого сожаления он пишет про 'споры о праве государства наказывать, о различии между областями юридической и нравственной'; предаваться таким беседам могли лишь 'чистейшие идеалисты', напрочь оторванные от действительности55. И все же, невзирая на то, что категория 'естественного права' не была в почете у подавляющего большинства представителей ПИРК, однако само противоположение 'законного' и 'справедливого', 'законного' и 'жизненного', 'законного' и 'народного' и т.п. явно содержало естественно-правовой подтекст. 'Законность формальная' и 'законность духовная'; 'законы духовные' и 'законы гражданские'; 'мертвая справедливость', отстаиваемая формалистомзаконником, и 'живая правда', поддерживаемая совестью человека противопоставляются друг другу еще славянофилами. Выясняя происхождение феномена права (и, следовательно, природу этого феномена), славянофилы избирают в качестве точки отсчета ту 'совокупность сил умственных и телесных', которую являл собой человек в естественном состоянии. На эти исходные способности человека могут быть наложены ограничения как силами природы, так и силами других людей. Но ни то, ни другое ограничение само по себе еще не приобретает свойств права. Силу, лимитирующую поведение человека, делает правом лишь санкция 'закона', но закона не позитивного, а 'нравственного'56. Иными словами, для 'силы', в том числе для силы государственной (реализующей себя в позитивно-правовых установлениях), всетаки предусматривались барьеры, которые иначе, как естественно-правовыми не назовешь. Таким образом, представление о дуализме права естественного (пусть и не нарекаемого именно этим наименованием) и права, исходящего от государства, присутствовало в ПИРК задолго до Л.А.Тихомирова. Но заслуга наиболее полного изложения консервативной версии естественно-правовой концепции принадлежит как раз ему. Тихомиров проводит отчётливую грань между правом юридическим, понимаемым как 'дозволение или возможность действия, вытекающая из свода законов', и правом естественным как 'возможностью, вытекающей из природной необходимости и законов социологии и психологии'. Он пишет про 'законы природы, несравненно более незыблемые, чем статьи сводов законов' и 'вполне заслуживающие названия 'естественного права'...'57 Как можно заметить, используемая Л.А. Тихомировым дефиниция обогащает обоснование естественного права доводами опытного порядка (данные социологии и психологии). Мало того, что Л.А. Тихомиров в непривычно спокойных тонах (в сопоставлении со своими предшественниками) отзывается о популярности в XVIII веке естественно-правовой доктрины, считавшей право государственное законным лишь постольку, поскольку оно не покушалось на 'предполагаемые, прирожденные права человека'. Тихомиров полагает, что воскрешение естественно-правовых представлений (которые были одно время отброшены - как 'произвольные' возобладавшим в юриспруденции позитивизмом) есть явление 'совершенно справедливое'58. В итоге, перед нами вырисовывается, мягко говоря, не вполне обычная картина: консерватор-государственник расписывается в сочувствии естественно-правовым представлениям‚ для которых, как известно, далеко не все продукты государственного нормотворчества являются правом. Указав, что естественное право ('право нравственное') первично; что оно возникает задолго до государства, Тихомиров психологизирует генезис естественного права, которое, по его словам, появляется ('самородно', 'само собой') в сознании отдельных лиц и является 'результатом их внутреннего самоопределения'. Пройдя через фазу 'саморождения' в обществе с еще не установившейся государственностью, естественное право не исчезает и при появлении институтов публичной власти, но даже часто определяет содержание позитивных норм. В порядке подтверждения Тихомиров приводит право на образование, которое 'явилось как естественное право, а затем вошло в состав прав юридических'. Более того, рассматривая перспективы воздействия естественно-правового сознания на государственное нормотворчество, он выдвигает гипотезу о том, что 'даже право на труд, столь абсурдное в настоящее время, может при известных условиях потребовать юридического признания'. Итак, естественное право, как то утверждает 'Монархическая государственность', в ценностном измерении неизмеримо 'могущественнее юридического' (т.е. позитивного) права, являя 'нечто высшее' в сравнении с последним. Будучи обусловлено самой 'природой цели социальной', естественное право не может быть ни создаваемо, ни уничтожимо государством. При нормальном порядке вещей из 'права нравственного' вырастает 'право юридическое'. Поскольку 'человеческое законодательство только тогда полезно и прочно, когда оно сообразовано с действительными природными силами', постольку Л.А. Тихомиров видит в 'естественном праве, связанном с самой природой личности, общества, государства' то, от чего законодатель, определяя лично-правовой статус индивида и пределы индивидуальных прав, никак не может отстраниться. Когда же в погоне за мелочной 'урегулированностью' и нормопослушностью утрачивается представление о высшей цели права, естественное право превращается из камертона позитивного права в его антагониста. При всем сказанном выше нельзя упускать из виду, что, отводя естественному праву едва ли не ведущую роль в деле строительства правовой системы, Тихомиров тем самым пытается расширить за счет юснатурализма арсенал средств интеллектуальной защиты самодержавия. Полномочия верховной власти (каковой в России является власть царская) - 'властительницы государства' и 'создательницы юридического права' - имеют естественно-правовое происхождение. В то же время в политическом учении Л.А. Тихомирова как раз традиционная верховная власть выступает связующим звеном между государством (включая 'его' юридическое право), с одной стороны, и обществом (включая 'его' естественное право), с другой стороны. Без царя - единственной из всех остальных государственных нормоустанавливающих и нормоприменяющих инстанций наделенной естественным правопониманием - государство 'очень скоро бы стало нравственно беззаконным', ибо, предрекает Тихомиров, 'юридическое право государства разошлось бы с естественным'59. Тихомиров убежден, что 'величайшее обеспечение справедливых межчеловеческих отношений и обеспечение общества от преступлений составляет не закон, а всенародная вера в правду'60. Монархия же, по его мнению, располагает куда большими возможностями в деле достижения справедливости (пусть и наперекор узкоюридическим нормативам), нежели иная форма правления. Там, где выборное народовластие упрочилось, представление о естественном праве стало повсеместно исчезать, а в науке 'возобладало понятие о праве юридическом как о единственном праве'61. Тихомиров даже отыскивает подтверждение тому в появлении учений об общественном договоре на 'подкладке естественного права', не где-либо, а именно в монархической Европе (при этом он словно 'забывает', что расцвет естественно-правовых теорий, знаменовавший XVIII столетие, был ничем иным, как протестом против произвола абсолютистских режимов). От тех идеологов дореволюционного консерватизма, что абсолютизировали позитивный закон как зримое воплощение оберегаемого ими соцальнополитического уклада, И.А.Ильина отделяла принципиальная готовность признать легитимным покушение на 'исконный' государственный строй. Правда, при соблюдении двух условий: такое нарушение позитивно-правовой нормы должно совершаться во имя высших целей права; на него можно решиться, лишь 'исчерпав все лояльные пути, ведущие к обновлению права позитивного'. Пытаясь дать свой ответ на одну из наиболее сложных проблем философии права, И.А. Ильин доказывает, что у людей, преступающих закон, может оказаться достаточно оправдывающих их нравственных оснований для нарушения юридических предписаний; зрелое правосознание обязывает к законопослушности только до тех пор, пока видит в положительном праве 'проблеск права естественного'62. Впрочем, в другом месте, можно увидеть как Ильин почти что дезавуирует это крамольное - с точки зрения всей предшествующей традиции ПИРК - суждение. Лицо, борющееся с собственным государством и его законами, предупреждает (противореча сам себе) он, отлучает свое правосознание от положительного права и превращается тем самым во 'врага не только режима, поддерживающего правопорядок, но и самого правопорядка'. Экстремизм, прикрывающийся обещанием достичь 'цель права', оборачивается 'сплошным отрицанием права' как такового63. Как часто это бывает у Ильина мы становимся свидетелями того, как тот же автор берется утверждать нечто противоположное: человек должен подчиняться позитивному праву вплоть до его отмены. Как видим, то естественно-правовое начало, которое вносило диссонанс еще в правопонимание Л.А. Тихомирова (ослабляя его консервативный настрой) заметно и у И.А. Ильина. Однако и здесь оно не способно выдержать столновения с началом позитивистским. Ильин подспудно не мог не чувствовать, что естественно-правовой подход, как правило, дает санкцию на разрушение традиционного порядка, а не выступает его защитником. 'Борясь с положительным правом, стараются оторвать естественное правосознание от положительного правосознания <...> тем самым у первого отнимаются исторически найденные пути осуществления, у второго - его благородные истоки и критерии'. Если некто соглашается черпать свои полномочия из позитивного правопорядка (хотя бы во всем, не касающемся этих правомочий, считаемого несовершенным и заслуживающим коренной переделки), то он, разъясняет И.А. Ильин, тем самым 'уже вступает в сеть государственной и общественной правовой взаимности и должен признать её обратную сторону'64. Таким образом, хотя по целой группе 'стержневых' вопросов онтологии права позиция Ильина кардинально расходится с позицией, скажем, К.П. Победоносцева или К.Н. Леонтьева, однако в том, что касается решения не менее обширной и не менее существенной группы вопросов - он далеко не оригинален. Придерживаясь обычного для консервативной антропологии оценки человеческой натуры, И.А.Ильин ценит право и правопорядок за 'предоставление общественному животному строгого предела допустимого и недопустимого, дабы не впасть в борьбу всех против всех'. Он продолжает - еще на более высоком теоретическом уровне, чем Тихомиров - убеждать в продуктивности 'идеи социальноорганизованного внешнего авторитета, уполномоченного и подчинённого правилам' (т.е. той посылки, на которой и возводится вся аргументация юридического позитивизма). Необходимо, пишет Ильин, 'признание людьми велений этого авторитета, чтобы насильник встретил извне организованное сопротивление, основанное на идее правоты и полномочия'65. Государству надо вселять и последовательно поддерживать в населении веру в значимость права, ибо коррозия такого сознания ведёт к 'разнузданию инстинкта масс и деморализации'. Как видим, ПИРК, обосновывая право, апеллирует в основном к двум моментам. Во-первых, - это жесткое соподчинение права высшим нормативным системам (прежде всего религии). При отдалении человека от религии, утверждают консерваторы, разлагается не только мораль, но и деградирует правосзнание. Секуляризованное государство, поощряя разрыв правосознания своих граждан с религиозным чувством, покровительствует не просто обмирщвлению, но 'деморализации государственной формы'. Во-вторых, право воспринимается компонентом традиционного социальнополитического устройства; 'внешним' стражем порядка, 'изнутри' охраняемого традицией. Консерватизму претит свойственная идеологиям радикального толка как левой, так и правой ориентации - антиномия между почитанием традиций (стиль жизни, в подавляющем большинстве случаев, предполагающий и законопослушность) и 'жизнью в истине'66. Он отрицает 'пластичность' ценностей, их изменчивость применительно к тому или иному субъекту и той или иной исторической обстановке, но, наоборот, приписывает тому, что возводит в ранг ценности, бытие не только объективное, но и вневременное67. §3 Функционирование правовой системы традиционалистский подход первую очередь традиционализм) и гносеологические - не могли не оказать влияние на представления ПИРК относительно должного функционирования правовой системы. *** Законодательная политика. И представители ПИРК, и юристы-'традиционалисты' одинаково рассматривают важнейшие вопросы законодательной политики (организация законодательной работы, темпы обновления законодательства) с позиций верности традиции. И те, и другие верят в то, что 'нация не может перестать жить прошедшим'; и те, и другие враждебны прогрессистскому представлению, будто, чем крепче связь правового института с прошлым, тем легче он утрачивает связь с настоящим. Боясь бросить тень на ценности, дорогие его сердцу, и те, и другие порой устраняются от поиска новых форм выражения этих ценностей, более отвечавших бы изменившимся реалиям. 'Для интересов государства ничего не может быть ценнее того порядка, который, будучи установлен многолетней практикой, обеспечивает, во-первых, достижение цели данного порядка, а во-вторых - полное согласие между правительством и населением по поводу понимания и исполнения данного порядка. С этой точки зрения, чем долголетнее опыт применения известного порядка, тем для правительства лучше. Совершенства нигде и ни в чём не имеется. Испортить давно заведённое дело с самыми лучшими намерениями легко, но исправить его посе - страшно затруднительно'68. Думается, что под этими словами идеолога политического консерватизма В.П. Мещерского, мог бы с чистой совестью подписаться и любой юрист, являющийся 'традиционалистом' не столько по своим политическим установкам, сколько по установкам профессиональным. Традиционалистское мировоззрение всегда - нерационально, а порой и антирационально. Как на Западе, так и в России, те, кто являлся крупнейшими выразителями этого мировоззрения, не позволяли индивидуальному рассудку выступать в роли арбитра отношений между индивидом и обществом, ибо видели в рассудке очаг тлетворного критицизма, угрожающего вековым институтам. Ощущение пропасти между доступным логическому анализу поверхностно-сущим и недоступным рациональному препарированию глубинно-сущностным никогда не переставало переживаться консервативным сознанием. Проецируясь на правовую проблематику, это ощущение не могло не сообщать гносеологическим характеристикам ПИРК иррационального оттенка. Антиномия 'извечного' правопорядка и подтачивающего его основы эгоцентричного рассудка (посредством 'умозрительных' доктрин и возводимых на их основе позитивных законов) всегда беспокоила тех, кто видел 'заслугу закона - не в ломке исторически сложившихся понятий, а в примирении их с новыми требованиями жизни', кто обязывал законодателя 'не забывать, что положительный закон и правосудие имеют дело с общественным организмом, а никакой организм не выносит насилия'69. Воспринимая правопорядок, как одну из подсистем целостного общественногосударственного порядка, ПИРК ревностно следит за тем, чтобы правопорядок опирался на традицию. В последней ПИРК видела не только одну из форм правового регулирования (обычай), но и механизм регулирования самой правовой системы. Законотворец должен внимать не только сиюминутным потребностям, а правоприменитель должен прислушиваться не только к букве закона. Важно соотносить и то, и другое с существующей правовой традицией. Пренебрежение ею - запутывает представления об исторически полученном опыте. Разрыв же с традицией ведет к исходу еще более худшему - забвению этого опыта. В жизни государств, говорил в свящзи с этим М.Н. Катков, бывают моменты, когда не удаётся обойтись частными исправлениями законов и возникает нужда в 'общих пересмотрах той или иной части законодательства'. Но именно при активизации законотворчества в обществе должны 'с особенной силой сказаться охранительные инстинкты'70. Начиная со славянофилов, в рамках ПИРК дебатируется вопрос о допустимых размерах и темпах обновления закнодательства. К.Ф. Головин, служивший в годы реформ 1860-х гг. в отделении императорской канцелярии, занимавшимся координацией законопроектных работ, с неодобрением отзывается об их излишней, по его мнению, интенсивности, а также о политической тенденциозности лиц, стоящих у кормила законотворчества и мнящих панацеей как можно быстрейший отход от сложившийся по тому или иному вопросу отчественной практики. 'Сводная записка на представленный законопроект сколько-нибудь уважающего себя чиновника тогда должна была непременно заключать порицание существующего порядка, примеры из иностранного законодательства, мнения знаменитых ученых и окончательное заключение. Чем больше это мнение содержало оригинальных мыслей и чем неумолимее относилось к законопроекту, тем лучше было для карьеры чиновника <...> О России, разумеется, не думал никто'71. К подобным выводам приходит и В.П. Мещерский. Занимая в те же годы должность чиновника по особым поручениям при министре внутренних дел, он обладал уникальной возможностью с кратчайшей дистанции следить за нормотворческими и правоприменительными процессами. Результаты его наблюдений - малоутешительны: 'Мы удивительно склонны по натуре своей увлекаться прежде всего красивой формой, организацией, внешней конструкцией всякого дела. Отсюда наша страсть к подражаниям, к перенесению на свою почву тех учреждений, которые поражают нас за границей своей стройностью, но мы забываем или вспоминаем слишком поздно, что всякая образовавшаяся форма выросла из исторических условий'72. Хотя здесь надо оговориться, что звучные протесты против 'административного насилия' над правовой традицией исходили от консерваторов тогда, когда новыми нормативными актами в законодательство привносились либеральные (демократические) начала, т.е. когда последствием 'администрирования' было разрушение социально-политической традиции. Другие пожелания дореволюционных консерваторов, каающиеся законодательной политики, сводились к предложениям преодолеть 'мелочную регламентацию' норм (т.е. ослабить их излишнюю казуальность и дать больше простора судейскому усмотрению) и тем самым добиться сокращения объема Свода Законов, а также сократить сроки законодательных работ (по отмене какой-либо устаревшей нормы и замене ее новой). В любом случае давался совет никогда не спешить с 'созданием очередного закона'73. Переходя к послереволюционному отрезку истории ПИРК, укажем, что И.А. Ильина приводит к юридическому традиционализму понимание 'права как совокупности норм не подлежащих временному изменению и развитию'. Когда речь идет о 'развитии права, то под этим следует разуметь: развитие правосознания и изменение разумения правовых норм; отмену старой правовой нормы и установлению новой, заменяющей её'74. Вместе с тем, он предостерегает от 'твердолобого' ретроградства в юридической области, ибо только человек с травмированным правосознанием может безусловно 'отстаивать право от реформы'75. Итак, представители ПИРК, понимая, что разрушение традиционного уклада, к которому принадлежат и формы правового регулирования, чревато социальной дезорганизацией, занимали по отношению новаций в праве вполне определенную позицию, обладавшую своими достоинствами и недостатками. Она препятствовала волюнтаристскому обращению с различными элементами правовой системы, но она же тормозила подчас столь нужное обновление институтов и отдельных норм. Источники права. Обычай. Аксиологические и гносеологические основы консервативного мировоззрения предопределили и то дифференцированное отношение, с которым ПИРК подходила к различным видам источников права обычаю, закону, доктрине. Консерваторы - и в прошлом, и в нынешнем столетии - неустанно предупреждают о бедах, которыми грозит обществу культурная амнезия; о непростительной 'забывчивости' по отношению к истинам, осознанным предками и содержащихся в обычаях. Один из духовных отцов европейского консерватизма, Э. Бёрк, указывал, что 'общественные нравы и склонности' иногда необходимы как дополнения закона, иногда как поправки закона и всегда - как ориентир для законодательства. Законодатель, устанавливающий правила не для обезличенных механизмов, а для людей, обязан 'изучать человеческую природу' и не отворачиваться от 'тех обычаев, которые создаются в обществе под влиянием жизненных обстоятельств'76. Впоследствии, идеологи европейского консерватизма поднимали на щит идеи исторической школы права о роли обычая, а еще позже идеи Г. Еллинека о важности строго постепенного перехода от обычая к писаным установлениям. С теоретической точки зрения ПИРК весьма дорог обычай, который - в качестве источника права - защищает традиционные ценности, закрепляя их своими проверенными временем нормами. Если любая традиция так или иначе обеспечивает целостность культуры, то состоящая из обычаев правовая традиция скрепляет воедино правовую культуру нации. Национальную самобытность не сберечь без передачи накопленного опыта от старшего поколения к младшему. В таком сохранении нуждается и правовая культура ('правовое чувство народа'), вбирающая в себя устойчивые модели правового поведения данной нации на протяжении множества лет. Для ПИРК обычай - не побочный продукт развития права. Если правовой опыт народа запечатлен в чтимых обычаях, то, полагает изучаемый нами круг авторов, это одновременно создает возможность и его точного понимания, и предотвращения его утраты.Уже А.С. Хомяков делит весь массив правовых норм на писаное ('наукообразное') право и обычное право. В качестве примера последнего им называются решения мирских сходок сельской общины, основывающиеся на 'юридических началах не совсем доступных нашим юристам и разнящимися от принятых за норму в других землях'. Правоприменитель не должен смущаться наружной анахроничностью обычаев. Любую стихийно возникнувшую норму поведения всегда бывает трудно постичь сознанию, зашоренному господствующими на данный момент 'стандартом рационального', но это далеко не всегда говорит об ее устарелости и ненужности. Славянофилы полагали, что правовые обычаи, чья совокупность образует собой традицию в области права, заслуживают уважительного к себе отношения до тех пор, пока в самой жизни не оформятся другие обычаи. С другой стороны, сверхзадачей позитивного закона должно быть перетекание в 'кровь и плоть народа', т.е. превращение в обычай. В идеале же, за счет отведения обычаю должного места в системе источников права, мссив 'письменных документов' желательно свести до минимума. Законодательная политика должна вестись так, чтобы каждое усовершенствование русского права получало бы свои 'начала от быта и обычаев славянских'. Образцом достойным в этой связи подражания славянофилы находили Судебник 1550 г. - 'свод узаконений судебных обычаев русской земли'. Его составители уважили 'святыню старины и мудрости прошедших веков, неприкосновенность обычая народного'. В отличии от дифирамбов обычаю, щедро рассыпанных по страницам сочинений классиков славянофильства, гораздо менее раскрыт остался тезис иного рода, брошенный ими как бы вскользь - о том, что надо отделять в правовом обычае 'его основы от его злоупотреблений'77. Обычай есть 'сила внутренняя, проникающая вглубь народной жизни' куда более гармоничней и полней, нежели позитивный закон (воспринимаемый славянофилами как 'что-то внешнее, случайно примешивающееся к жизни'). С другой стороны, почитанием обычая народ поддерживает в себе понятие о праве как таковом. Не писаные законы, а 'сила предания и обычая, искусство править и судить, преемственно сохраняющееся в действии старинных, веками существующих властей и учреждений', влияют на понимание права массами78. А.С. Хомяков пробует обнаружить и ту область правового регулирования, в которой обычай должен безусловно первенствовать над иными источниками права. Это область жизнедеятельность гражданского общества, которую должно регламентировать т.н. 'право общественное', существующее наряду с 'правом личным' и 'правом государственным' и состоящее в большинстве своем из обычаев. 'Деление права соответствует делению самих жизненных отправлений, трём областям деятельности: частной, общественной и государственной. Между частной и государственной лежала бы бездна, если бы эта бездна не была бы заполнена общественной деятельностью'79. Противопоставление России и Европы, особенностей их правового развития и отношения к праву - расхожий мотив ПИРК, обозначенный в работах славянофилов. В частности, А.С. Хомяков усматривал на Западе 'беспрестанный раздор' обычаев с законами, предполагая, что именно третирование правового обычая стало одной из главных причин 'ускоривших разложение' и Франции, и Германии. Со страниц сочинений классиков славянофильства встаёт нарисованный весьма отталкивающе образ юриста-доктринера ('болонского юриста'), который в условиях западноевропейского средневековья рецепиировал римское - т.е. 'чужеземное' право, и тем самым, убивал народный правовой обычай. Приятным исключением среди европейских государств была, по убеждению славянофилов, покровительствующая обычаю Англия. Несмотря на то, что профессора из университетов романо-германской Европы презирали сохраняющееся в Англии еще с доримских времен туземное право 'англичанин гордился тем, что он управляется своим обычаем, а не римским правом <...> история готовила оправдание обычая народного и торжество его; этому праву во многом теперь подражает Европа'80. Если законодательство призвано прежде всего систематизировать и упорядочивать материал обычного права, то долг юридической науки - как можно более глубоко и полно изучить обычай. Небезынтересно, что, даже ведя речь о несовершенствах западноевропейского подхода к праву, авторы ПИРК подкрепляли свои суждения ссылками на западные же авторитеты. Хомяков, например, любил приводить изречение британского премьер-министра Б. Дизраэли об 'английских обычаях, спасающих Англию от английских законов'. Он же воспроизводит мнение французского юриста Ж.-Ж. Камбасереса, гласящее, что 'строжайшая критика закона есть отвержение его обычаем'. К.П. Победоносцев, в свой черед, дословно повторяет блестящего токийского эссеиста Т. Карлейля, заявлявшего о том, что 'в обычаях содержится истинный кодекс законов, истинная конституция общества, единственный, хотя и неписаный кодекс, который нельзя никоим образом не признать, которому нельзя не повиноваться, тогда как писаный кодекс, конституция, образ правления лишь экстракт того же неписаного кодекса'81. В своем 'Курсе гражданского права' Победоносцев дает краткое, но благосклонное изложение взглядов основателей исторической школы, Савиньи и Пухты, о ведущей роли обычая в развитии права82. В 1860-е-1870-е. гг. превозносить обычай в качестве одного из оплотов стабильной правовой системы, консерваторов заставляло раздражение, вызываемое модернизационными поспешностями 'великих реформ'. К.Ф. Головин, видный консервативный публицист (служивший тогда в кодификационном отделении Сената), возражает против механической инкорпорации процессуальных норм западноевропейского происхождения в Судебные Уставы 1864 г., писал: 'Послать какого-либо юного чиновника исследовать, положим, брауншвейгское законодательство или изучить податную систему швейцарского кантона несравненно проще, чем создать что-либо свое. Ввиду погони за иностранными кодексами и правительственное, и оппозиционное реформаторство висит у нас в воздухе'83. В.П. Мещерский, несмотря на свой этатизм (и, соответственно, предпочтение 'государственного' правотворчества), так же отдал дань воспеванию обычая, придав этим похвалам откровенно антиреформаторский подтекст. Призвав резко сбавить темп преобразований, а ещё лучше 'поставить после них точку', он доказывает вред всеобщей и централизованной ломки старого тем, что 'Россия - государство, где что ни село, то обычай'84. В целом, великое достоинство правового обычая, по представлениям славянофилов и пореформенных консерваторов - в его 'охранной силе'. Л.А. Тихомиров также выводит обычай на авансцену правотворческого процесса. 'Право существует вовсе не тогда только, когда оно записано', - мысль эта проходит пунктиром сквозь все рассуждения Тихомирова об обычае. Преимущество обычая состоит в 'формулировании того, что уже есть, а не того, что должно быть'. По Тихомирову обычаи - 'права и обязанности людей, которые вырастали из простых поступков, подсказываемых природой человека' - появляются задолго до возникновения государства. Импульс появлению обычая дают врожденные человеку представления о 'правом' и 'неправом'. Таким образом, утверждается естественно-правовое происхождение обычая85. Обычай выгодно отличается от доктрины (а иногда и от закона) тем, что отражает 'преобладающие фактические отношения', а не домыслы теоретика и иллюзии законодателя. ПИРК свойственно убеждение в том, что, невзирая на иррациональность отдельных своих элементов организация той или иной области человеческой жизнедеятельности (в т.ч. правопорядок), отождествляемая с порядком традиционным - т.е. с порядком наилучшим - есть воплощенное совершенство. Потому и обычай, кажущийся при поверхностном рассмотрении устаревшим и несообразным, полезнее самой логически изящной доктрины. Вообще, отличающая гносеологию социального познания, которой держится консерватизм, исходит из того, что законы логики и законы жизни плохо стыкуются друг с другом. Оттого уничтожение принявшей ипостась правового обычая традиции во имя призрачной 'рациональности' лишает человека необходимых образцов правового поведения, созданных на протяжении веков, не дав ничего взамен. Остаться же наедине с неопределенностью - одно из тяжелейших испытаний для человека. Л.А. Тихомирову импонируют идеи крупного немецкого правоведа И. Блюнчли относительно того, что действия государственной власти (безразлично, облечены ли они в какую-либо письменную и нормативную форму или нет) должны гармонировать с правосознанием нации, над которым эта власть осуществляет рукводство. Тихомиров находит возможным признать эти, пусть даже расходящиеся с нормой закона, поступки государственной власти - правомерными. Главное, чтобы 'дух, проявившийся в них, был освящён преданием'. Как видим, обычай 'зеркало' народного правосознания (хотя бы временами его отражение показывает нечто прямо противоречащее догме позитивного закона) - выступает у Тихомирова одновременно и основным носителем правовой традиции, и ведущим фактором правотворчества86. Либеральная школа русского правоведения (чаще других под прицелом критики Л.А. Тихомирова оказывались труды А.Д. Градовского), выстраивала принципиально иную иерархию источников права, 'черпая всё понятие о нашем <российском - А.К.> государственном праве исключительно из основных законов'. Но, как небезосновательно отмечает Тихомиров, хотя 'законодательных определений монархической власти совершенно не существовало до Петра I, однако из этого не 'следовало отсутствие в государстве монархического принципа'. Пусть конструкция неограниченной монархии формулировалась не позитивным законом, но она вырастала из векового обычая самодержавного правления. Государственное право Московского царства было обычным, его 'в законе никто не записывал, но народ знал, что такое царь'87. Характер восприятия народом права, казалось бы, должно стать для профессионаловправоведов предметом тщательнейшего изучения. Л.А. Тихомиров приходит к следующему заключению: 'исследование юридического сознания нации есть нормальный путь созидания государственного права'. На деле же, сетует он, 'юристы, хотя и имеют своей задачей не только теоретическое изучение государственных явлений, но главным образом искусство наилучшего управления, оставляют без должного внимания законы самих явлений'88. Вслед за основателями ПИРК Тихомиров подробно останавливается на негативных последствиях, проистекающих от самоизоляции лиц, посвятивших себя служению праву, в границах формального анализа правовых норм. Однако, как относились консерваторы дореволюционного периода не к обычаю вообще, а к обычаю конкретному, к реальной возможности использования его в правоприменении? И здесь мы сталкиваемся с очевидной двойственностью. С одной стороны, предпочтение консерваторами обычая как источника права проявлялось в желании расширить сферу его применения посредством расширения компетенции институтов, использующих в своей правоприменительной практике обычай. В этой связи, в частности, речь шла о третейском суде, ибо его 'вершат люди, сведущие в обычаях и не формалисты'89. С другой стороны, противоречие между традиционализмом и этатизмом, равно присущих русскому консерватизму, наглядно выявилось в неоднозначном отношении ПИРК к волостным судам, совершающим разбирательство по малозначительным гражданским и уголовным делам. Суды эти предназначались для крестьянского населения и руководствовались в основном именно обычным правом. Консерваторам, как традиционалистам, было по вкусу то, что волостной суд отгорожен от новейших тенденций законодательства и правоприменения (и, как казалось консерваторам - тенденций по-преимуществу либерального свойства), накладывавших отпечаток на деятельность общих судов. С другой стороны, консерваторы, как этатисты, не могло воспринимать вполне нормальным существование судебного органа, не включенного в 'вертикаль' судебной системы империи и выносящего решения с опорой на нормы, к происхождению которых государственная власть не имела никакого отношения (и, соответственно, располагала весьма ограниченными возможностями по видоизменению этих норм). Поэтому в одном и том же консервативном периодическом издании мы встречаем не только полемику с либеральной юриспруденцией, 'усматривавшей в крестьянском суде по обычаю - нечто устарелое и варварское'; не только резкие возражения против предлагаемой либеральными юристами 'присылки в волостные суды консультантов-правоведов', но и, например, согласие с либеральной 'Юридической газетой' о 'необходимости введения в состав волостных судов образованных юридических элементов' (правда, при оговорке, что эти профессионалы 'должны знать юридические обычаи деревни')90. Указанными мотивами следует объяснять и раздвоенность той оценки, которую ПИРК давала деятельности по систематизации правовых обычаев. Собирание народных юридических обычаев то поощряется, то, наоборот, консерваторы ополчаются на профессоров, поручающих студентам извлекать из решений волостных судов нормы обычного права и кодификационно их обрабатывать, заподозрив, что под покровом практикумов и семинаров будет происходить конструирование некоего корпуса норм, альтернативного действующему законодательству (а, следовательно, - в глазах таких аксиологических монистов какими были русские консерваторы - и враждебного ей). И вот - представители ПИРК выступают, во-первых, против 'улавливания' обычного права в 'ворохах' приговоров волостных судов (при этом раздаются даже заявления о том, что 'прочных юридических обычаев у крестьян нет, а есть лишь этическая мотивация'); во-вторых, делают акцент на особенном вреде, наносимом привлечением к работам подобного рода студентов, поскольку те никак не должны чувствовать себя 'творцами права'91. Наконец, от расположения ПИРК к такому источнику права как обычай не остается и следа, когда консерватор начинает ощущать связь между тем или иным обычаем и либерализмом и/или сепаратизмом, расшатывающими краеугольные камни традиционной России - самодержавие и политико-административную целостность империи (единодержавие). Очевидно, страхом перед сепаратизмом было продиктовано мнение о том, что 'разрешение брачно-семейных дел киргизов должно быть передано от истолкователей народных обычаев - баев и аксакалов правительственной администрации'; о том, что 'на преступления туземцев надо смотреть с точки зрения наших законов, а не с позиций местного представления о справедливости'. Боязнь же либеральной 'дряблости' власти заставляла консерваторов с подозрением глядеть на обычаи, предполагающе наказанием менее суровое, чем предполагалось за то же самое деяние позитивной нормой. В итоге - предлагается 'заменить мусульманский суд общеимперским' и вообще 'искоренять правовые обычаи, расходящиеся с законами империи'92. В ряду прочих представителей ПИРК позиция, занятая по вопросу соотношения источников права И.А. Ильиным, отличалась определенным своеобразием. Он не только предполагает, что идея лучшего поведения, достойная быть запечатленной в праве, может 'разойтись со всеми наличными традициями, верованиями, предрассудками, не исключая и общественного мнения', но и отдает свое предпочтение именно такой 'идее права', а не обычаю (если он ей противоречит)93. Вместе с тем, подобно своим предшественникам, Ильин придает важное значение тому, что 'среди правил и конституций есть неписаные, традиционные, само собой разумеющиеся'. Он соотносит обычное право с естественным, видя в обычаях уникальные каналы, используя которые естественно-правовое сознание получает возможность обновлять позитивное право, очищая его от обветшалых норм, но не прибегая к революционному коллапсу. 'В жизни народов бывает такое стечение обстоятельств, при которых наиболее быстрым путем, ведущим к обновлению правопорядка, является путь, выводящий деяния человека за пределы положительного права <...> Здесь правотворчество покидает стезю строгой лояльности и ищет иных мер. Лучший исход дает так называемое обычное правотворчество'. В государственном устройстве Британии Ильин ищет доказательств того, что обычай успешно справляется с правотворческими функциями не только в частноправовой сфере, но и в публичноправовой. Он согласен со славянофилами в оценке правового обычая как правдивого слепка коллективного правосознания и одновременно - надежнейшего средства укрепления в массах уважения к правопорядку. Более того: как говорилось выше, обычай может выступать 'ликвидатором' изживших себя позитивных норм. 'Устойчивое осуществление не правового как правового, сопровождающееся сознанием, что так поступать необходимо и правильно, есть один из классических путей, ведущих к победе естественного права над положительным. Непредусмотренные деяния и состояния постепенно вдвигаются в правопорядок, становятся предусмотренными и зачащими, а прежний порядок уступает место лучшему'94. Как видим, ПИРК высоко ценит обычай, концентрирующий правовой опыт народа и приобщающий к этому опыту новые поколения. Вопреки пренебрежению обычаем со стороны прогрессистов (как радикалов, так и либералов), видящих в нем зачастую бездумное выполнение стародавних предписаний, ПИРК присуща убежденность, что обычай ('обряд', 'предание') - итог многолетних наблюдений крупных социальных общностей над мириадами правовых ситуаций. Высокомерие в отношении этого опыта недопустимо. Проводя в течение длительного времени селекцию наилучших вариантов разрешения правовых коллизий, обычай вполне может не поддаваться до конца рациональной 'дешифровке'. В глазах консерваторов он черпает свое оправдание уже в самой принадлежности индивида к судьбе макроколлектива ('народа', 'общества', 'государства'). Признавая обычай полноценным источником права и соблюдая его, члены таких коллективов проявляют чувство сопричастности друг другу. Правовой обычай, таким образом, наделяется ПИРК, помимо чисто-юридических функций, еще и важной социальной функцией - поддержки общественного единства. Источники права. Доктрина. Как уже не раз приходилось отмечать, по своим гносеологическим основаниям традиционализм не питает ровно никакого пристрастия логически организованному познанию социальной действительности, считая, что любой т.н. 'социальный закон', всецело зависит от 'открывающей' его теории, а не является подтверждением её достоверности95. Если исходная точка любой философии (и философии права в том числе) - отрефлектированное неверие в безусловную разумность имеющегося; сомнение в истинности устоявшегося, то для гносеологических установок консерватизма в существующем гораздо важнее его привычность, а не его понятность или эффективность. Отсюда - сдержанность консерваторов относительно философствования как такового и настороженность относительно доктринального изложения каких-либо идей. Французские просветители, как известно, считали 'разумность' мерилом достоинств или недостатков политической и юридической систем. В противовес им, классики европейского консерватизма звали не совершать неравноценный обмен 'стабильности законов' на 'философские догмы'. Неготовнсть части консерваторов принять идеи естественного права отчасти можно объяснить причислением этих идей к разновидностям ненавистной 'доктрины'. Невольно или сознательно смешивая качество 'обобщенности' и качество 'априорности', консервативные авторы клеймят новейшие социальные, политические, правовые доктрины за бесплодность абстрактных умствований. Э. Бёрк ставит в заслугу свободам, которыми пользуются английские граждане, то, что они были 'наследством, полученным от праотцев и переданным потомкам, без каких-либо ссылок на другие более общие права'96. Русские консерваторы также в большинстве своем не проявляли видимого интереса к созданию обобщающей все социальные явления теории, способной прогнозировать социальные изменения. Напротив, политическая и правовая теория воспринималась чем-то, что скорее подрывает устои исконного порядка, чем их спасает. Убежденность, что любая теория - дискретна и даёт картину только "кусков" действительности, не будучи способной нарисовать образ действительности как целого, не оставляла ни К.П.Победоносцева, ни М.Н.Каткова. Критикуя гносеологическую платформу радикализма и либерализма, они указывали, что их социально-философские, политические и правовые теории отчуждены не только от повседневного опыта и жизненной конкретности, но даже от общедоступного языка. Даже крупнейшие представители ПИРК не пытались упорядочить свои соображения относительно принципов познания права и должной правовой организации в стройную философскую систему, снабженную разветвленной и единообразной терминологией. И скептически относясь к социальным мыслителямсистемотворцам ('доктринёрам'), считая любую социальную теорию обреченной на отрыв от жизни и вражду с жизнью, говорили про прямую зависимость между отдаленностью той или иной доктрины от "запросов жизни" и стремлением этой доктрины подчинить жизнь своим схемам. На взгляд Победоносцева, человеческий разум не может исчерпывающим образом высказаться даже по поводу самой природы человека, не говоря уже о природе таких сложных феноменов как общество, государство и право. Несмотря на привычку описывать сиюминутные события политики как частные случаи неких общих законов, движущих историей (что особенно заметно в многолетней переписке с Александром III), Победоносцев устраняется от раскрытия содержания этих законов и ограничивается лишь указанием на пагубные последствия, проистекающие от их игнорирования97. Тревога за непомерное влияние умозрительных построений на законотворчество, конечный результат которого (позитивная норма) проникает во все 'поры' социальной жизни - не покидала ПИРК ни на одном из этапов ее развития. Свою нерасположенность к доктрине как к источнику права ПИРК мотивировала тем, что самое благотворное влияние на содержание законодательства оказывает учет закнодателем накопленного опыта, т.е. знания добытого эмпирическими путями. При этом большинство представителей ПИРК не только не видело в теории 'концентрат' опыта, но и считала, что 'доктрина' способна лишь дезориентировать законодателя и правоприменителя в правовой реальности. Соответственно, ПИРК, во-первых, не представляет рост человеческого знания о праве в виде движения от минимально концептуализированных представлений к сложным теоретическим системам, будто бы помогающих лучшему пониманию сущности права; во-вторых, правовая теория бесполезна и даже вредна, если в ней не суммируется многолетний опыт крупных коллективов (а это, по мнению консерваторов, случается очень и очень редко). Создатели ПИРК выставляли свои контрдоводы против ходульных - с их точки зрения - рационалистических представлений о возможности и необходимости построения универсальной философии права на априорных основаниях. По А.С. Хомякову, 'может существовать наука права по такой-то философии или по такойто вере', но философия права вообще 'есть прямая и яркая бессмыслица'98. Попытки западной юриспруденции создать 'мнимую науку права' - ни что иное, как тщетное 'желание обратить в самобытные и твердые начала факты, выведенные из борьбы тесной римской государственности с дикими понятиями германца о неограниченных правах личности'99. Заметим, что, вместе с тем, Хомяков не имеет ничего против научного изучения и истории права (позитивного и обычного), и догмы права - 'наука прав, то есть закона обычного или писаного в его положительном развитии, имеет историческое значение, а следовательно, неоспоримое достоинство'100. Нападки на либеральные учения о праве и государстве ('докрины') были обусловлены тем, что в них ПИРК видела одно из проявлений идейной дискредитации институтов и ценностей традиционного общества, выставлявшихся чем-то подавляющим не только индивидуальную свободу, но и саму истину. Консерваторы находили амбициозной и близорукой либеральную точку зрения, требующую от законов соответствия запросам 'прогрессивной' ('просвещенной') группы, как правило, составляющей меньшинство общества. Законодатель и правоприменитель должны равняться далеко не на все существующие взгляды на право, но лишь на те, что поддерживаются национальным правосознанием. Только тогда право будет способно солидаризовать имеющиеся в обществе представления о ценностях и антиценностях, моральном и аморальном и т.д. Только тогда право на самом деле станет находящимся в руках государства орудием защиты общественного спокойствия. Не говоря уже о неприятии радикальных социальнополитических учений (чья активная трансляция шла в 1860-1870-х гг. из Европы в Россию), ПИРК питала предубеждение даже в отношении присущей эпохе 1840-х гг. 'увлечения теориями отвлеченных мыслителей, выстраивающих свои утопии на философской основе'. Консерваторы, памятующие, что "умственные эпидемии гораздо заразительнее физических", пуще огня страшились 'ложных и неопределённых идей', сперва подминающих под себя теоретические представления о праве, а потом - пытающиеся переделать на свой лад и саму правовую практику101. Симптоматично в этой связи недоверие ПИРК к комментированным изданиям нормативных актов. В них, как и в доктрине, консерваторы видели таящуюся угрозу ревизии санкционированного государством законодательства, только ревизии не 'лобовой', а, так сказать, 'ползучей'. Отсюда - неприязненная реакция на появление популяризаторских изданий по праву (в том числе и к рассчитанной на массового читателя периодике юридического характера). Они обвинялись в том, что их рекомендации будут 'составлять неизбежную конкуренцию разъяснениям Правительствующего Сената'. Куда полезнее публикация самих сенатских решений, а не 'частных' толкований102.Впрочем на страницах 'Гражданина' порой появлялись сатирические сценки, где некий юрист Кассационный трактует закон, исходя из теории, что 'преступление отдельно, а продукт престуления - отдельно' (намек на то, что кассационные департаменты Сената, злоупотребляют имеющимся у них правом толковать законы, извращая посредством такого толкования первоначальный смысл последних). Судя по рецензиям, публикуемым в прессе, принадлежащей к консервативному направлению, в качестве достоинств юридического труда, будь то учебник или монография, ценились 'беспритязательность' и 'отсутствие какой-либо предвзятой идеи', а также намерение его автора 'избегать суждений о конкретном праве с точки зрения отвлеченных правовых принципов, например, римского права'103. Следуя тем же предпочтениям, состав лекционных дисциплин, преподаваемых в высших юридических учебных заведениях, консерваторы упрекали за чрезмерность 'теоретического освещения' тех или иных вопросов юриспруденции, когда, напротив надо было бы 'усилить практический элемент'. На этом основании, 'Русский вестник' оспаривал пожелание профессора Казанского университета Г.Ф. Шершеневича (высказанное им на страницах либерального журнала 'Право'), об углублении преподавания фундаментальных юридических дисциплин104. К.П. Победоносцев, как мало кто другой из входящих в орбиту ПИРК авторов, стоял на позиции бескомпромиссного отторжения доктрины, изобличая ее одинаковую малополезность и для ученого-юриста, и для юриста-практика. Поскольку человеческая мысль не располагает надежной теорией рациональности и вряд ли стоит ждать её появления в будущем, то людям, когда они берутся за решение правовых проблем, следует прислушиваться прежде всего к здравому смыслу. К.П. Победоносцев поляризует различия между 'аргументами здравого смысла, фактами истории и текущей практики' и прячущимися за авторитет науки 'общими декларациями'. Лишь последние стоило бы брать в расчет законотворцу и правоприменителю105. Если же те начинают слепо следовать за доктриной, только потому, что она современная, то право неизбежно превращается, по словам Победоносцева, из 'достояния человека' в 'достояние школяров'. Касаясь влияния доктрины на российское законодательство XVIII-XIX вв., Победоносцев (сам в течение всей своей служебной деятельности причастный к законопроектной и законосовещательной работе) грустит о том, что 'трудно исчислить и взвесить, сколько ломки в нашем зконодательстве произвели общие положения, которые расплодились особливо с конца прошлого <т.е. XVIII в. А.К.>, приобретя значение непререкаемой аксиомы'106. Ущербность всяческих 'доктрин', по К.П. Победоносцеву, в том, что они - одновременно и творения, и пленники собственной методологии. 'Доктрина' есть не более чем схема идеализированной ситуации (соответственно, она пригодна для анализа только этих ситуаций). Страдая этими неустранимыми пороками, говорит Победоносцев, 'доктрина' не может быть ни описанием правовой действительности, ни - тем более - заключать в себе прогноз ее развития. Проявляя, наряду с цивилистическими изысканиями, неподдельный интерес к историко-правовым трудам, К.П. Победоносцев полагает их наибольшим достоинством - внятное изложение и последовательное расположение максимума фактов, относящихся к данной проблеме. В вышедшей из-под его пера монографии по истории крепостного права отстаивалась мысль о том, что исчерпывающий исторический труд, где были бы уместны какие-либо обобщающие суждения, можно создать только после окончательного прекращения действия исследуемого явления. Иначе, предостерегает Победоносцев, не удастся избежать скоропалительных умозаключений, содержащих скорее априорные предположения исследователя, нежели зрелые выводы о свойствах изучаемого предмета. Фобия К.П. Победоносцева относительно гипотетических 'домышлений' выпукло проступила в его фундаментальном 'Курсе гражданского права'. Здесь автор вообще опустил общую часть, дав лишь описание институтов, принадлежащих особенной части. Очевидно, не доверявший теоретизированию на юридической почве Победоносцев, сознавал, что поскольку именно в общей части обычно излагаются теоретические конструкции, то как раз здесь более всего велик риск впасть в 'доктринерство'. Как отметил рецензент 'Курса...' - 'такова особенность юридического мышления русского юриста, сближающая его с французскими юристами и отдаляющая от заложенной Савиньи немецкой традиции делать ударение на общей части'107. Каждая новая глава, посвященная одному из частноправовых институтов, открывалась описанием истории его развития в римском, английском, французском, немецком и русском праве. С большой неохотой идя на сравнения этих институтов дрг с другом, Победоносцев старательно уходит от компаративного анализа, предоставляя читателю на основе предоставленных сведений вынести собственное суждение. Зарубежный биограф Победоносцева, Р. Бирнс недоумевает, каким образом подобная аллергия на теорию могла иметь своим фоном оживленнейший интерес отечественного правоведения к общей теории права. 'Когда Константин Победоносцев завершал свои наиболее значительные труды, среди ведущих русских юристов огромным влиянием пользовались Гегель и Конт <...> Победоносцев, в своем недоверии к теории и увлеченности сбором данных, даже не понимал, что изучает формы, нуждающиеся в реформах'108. В.П. Мещерский - младший современник К.П. Победоносцева и человек вхожий в те высшие сановно-придворные круги, к которым принадлежал Победоносцев, - так же отвергал государственно-правовые преобразования, если их воодушевляет 'ложная идея', будто институты и нормы непременно должны догонять 'в своем развитии общественную мысль'. Как и Победоносцев, Мещерский пугает 'доктриной, фанатически отстраняющей всякую жизненную правду' и 'чудовищно обобщающей предметы и явления'. При этом доктрина объявлялась им 'почвой либералов'. Выступая от имени 'здравого смысла и житейского опыта', Мещерский утверждает, что правовая норма 'должна быть не результатом учения, но жизни'. Обращаясь за 'поддержкой' к авторитету Ипп. Тэна, он с удовольствием цитирует 'строки поразительной правды', принадлежащие последнему - 'нет ничего более опасного всеобъемлющих идей, общих формул и выводов, овладевающих умственным людом и нежелающих знать никаких препятствий со стороны практики'109. Взволнованный тем, что 'Правила для определения круга знаний по юридическому факультету университетов' предполагают от будущего юриста 'знание 110 теорий европейских юриспрудентов о государстве, а потом уже знания русского права', Мещерский настаивает на их скорейшем пересмотре. И после замены 'Правил' на другую программу, с удовлетворением отмечает: 'отныне студент может знать сколько ему угодно политических теорий, но должен знать отчетливо и твердо прежде всего русское государственное право и именно право русского самодержавного государства'110. Любопытно встречное предложение Мещерского 'читать в Училище Правоведения, будущим судьям и прокурорам, лекции об историческом разуме русского народа параллельно с историей Французской революции'. Это предложение развивать антилиберальные и анти-'доктринерские' мировоззренческие установки посредством распространенния идей соответсвующего политического свойства - приподымает завесу над подлинными причинами боязни, испытывавшейся охранителями относительно серьезного изучения правовых теорий в высших учебных заведениях, а также относительно укрепления позиций правовой теории в качестве источника российского права. То было опасение идейной конкуренции между либеральной и демократической подоплекой новейших концепций права и принципом самодержавной верховной власти. Не стоит поэтому удивляться, встречая у консерватора-'антидоктринера' слова сожаления насчет того, что 'масса не любит точности и строгости в обращении с политическими принципами, предпочитая плыть по незамысловатому течению', и о том, что 'отдельного человека ломкость факта впечатляет гораздо больше, чем устойчивость принципа'111. Мещерский готов принять доктрину всей душой, но при условии, что та лежит в идеологически приемлемом для него русле. Следовательно, истоки 'антидоктринерства' ПИРК имеют характер не столько чисто гносеологический (т.е. дело не в отрицании неэмпирического знания как такового), сколько политический. Это подтверждается и рядом гносеологических характеристик ПИРК, которые, лейтмотивно проходя через всю ее антидоктринальную аргументацию, казалось бы, совершенно не стыкуясь со свойственным той же ПИРК пафосным 'эмпиризмом'. Это - интуитивизм (с ощутимым налетом фидеизации), признание внеопытных путей постижения истины, установление положительной связи между силой веры в достоверность чего-либо и степенью этой достоверности. Что думал относительно правотворческих возможностей доктрины Л.А. Тихомиров? В 'Монархической государственности' сопоставляются 'теоретические рассуждения' (т.е. источники доктринального характера) и 'практическое законодательство'. Но сопоставление это не несет в себе негативного контекста. Наличие доктрины среди источников Тихомиров объясняет 'врождённостью у людей идеи цели, порядка, идеи того, что должно быть'. Оттого он не становится на стоону тех представителей ПИРК, которым в правовых теориях чудилось нечто бесполезное (и, тем паче, опасное) для законотворчества112. Вновь подчеркнем, что проявляемое Тихомировым толерантное отношение к участию теории в правосозидании не было типично для ПИРК дореволюционной поры. Наоборот, преобладали упреки по адресу 'поверхностных законодателей, юристов, администраторов, черпающих всё своё знание из современной журнальной статьи, любящих находить в ней для каждой задачи готовое решение' (К.П. Победоносцев). И.А. Ильин, модифицируя в условиях русского зарубежья традицию ПИРК, предостерегает от создания норм под влиянием 'предвзятой доктрины', ибо 'сведение всего к неустойчивым концепциям' может, в конечном счете, привести к 'отрицанию миссии права и содействию её неудаче'. К тому же, юридические доктрины нередко - ширмы, прикрывающие антиправовую сущность иных политических режимов. Происходит это как по объективным причинам ('рост правосознания заставляет сильного и властвующего искать правовых оснований для своей силы и власти даже там, где заведомо может быть установлена только одна видимость права'), так и по причинам субъективным ('посторонние делу мотивы силятся увлечь юриста-теоретика на путь угодливого приспособления')113. Подобно своим предтечам И.А. Ильин обнаруживает непримиримость и к манипулированию понятиями-символами, и к спекулятивной эквилибристике категориями (чем, как ему представлялось, грешили политикоправовые доктрины либерального и радикального толка). Он ставит на вид необходимость установления точного объема понятий (будь то 'равенство' или 'свобода', 'законность' или 'права человека'), используемых той или иной доктриной. Итак, поскольку в новейших учениях о праве аспект критический (т.е., в глазах консерватора, - деструктивный) гиперболизирован за счет аспекта конструктивного, постольку ПИРК считает доктрины, вдохновляющиеся 'очищением' права от 'предрассудков' и 'оков прошлого' - утопиями, способными причинить неисчислимый вред. Критерий 'здравого смысла' - стержень 'антидоктринерской' аргументации ПИРК - обладал, надо признать, известными положительными достоинствами, удерживая от некритичного принятия на веру тех или иных теоретических построений. Вместе с тем 'антидоктринерская' риторика нередко вуалировала идеологические мотивы отторжения конкретных юридических конструкций. Источники права. Закон. Если в суждениях славянофилов (II четверть XIX века) по поводу источников права заметна прежде всего конфронтация 'Закона' и 'Обычая', то на пореформенном этапе в ПИРК выходит на передний план противопоставление 'Закона' и 'Доктрины'. На деле же, в последнем случае позитивный закон частично снабжался теми положительными коннотациями, которые у славянофилов получает обычай. Ну а на доктрину теперь переносятся отрицательные значения, связывавшиеся раньше с законом. Либеральные правоведы упрекали своих коллег из консервативного лагеря за отказ предоставить закону исключительное место в системе источников права, и видение закона всего лишь одним из средств управления, отличающимся от прочих правительственных распоряжений разве что большей удобностью ('одна норма заменяет для власти тысячи индивидуальных велений'), но никак не тем, что должно быть его конституирующим признаком - высшей юридической силой114. Существенный недостаток самодержавия, говорили они, есть единственное различие между законом и правительственным распоряжением: 'первый - есть общая и абстрактная норма, второе - индивидуальная и конкретная норма; различие по порядку издания и, тем более, по степени юридической силы не признается'115. И, правда, вплоть до издания 'Основных законов' 1906 г. между нормами, содержащими индивидуальные повеления монарха (указы, рескрипты), и нормами законов (являющихся опять же монаршими повелениями, только общего характера) не было установлено строгого соподчинения. Особенно велик риск коллизии был, когда индивидуальное повеление появлялось позже издания закона (при условии, что и то и другое затрагивали одну и ту же предметную область). Еще чаще возникали противоречия между законом и появляющимися вслед за ними ведомственными циркулярами (нередко на основании т.н. Всеподданнейшего министерского доклада, то есть снабженные императорской санкцией). Однако, и до 1906 г. некоторые из консервативных авторов не только проводили черту, отделяющую акты верховной власти в лице царя от актов, исходящих от правительственной бюрократии, но даже признавали первенство закона над администраивными циркулярами. Например, Н.С. Лесков, откликаясь на цензурные притеснения польской прессы, писал: 'С поляками надо печатно посчитаться, но и они должны для этого иметь равное право возражать, свободно, конечно, в пределах дозволяемых законом, но законом общим, а не цензурными правилами, в которых черт ногу переломит <...> иначе вся наша правда будет принята как кривда'116. Л.А. Тихомиров также высоко оценивает роль закона как 'утверждаемого верховной властью обязательное руководство граждан к поведению'. В области государственного права, на которой был сосредоточен его специальный интерес, законом разграничивается компетенция 'управления общественного и учреждений бюрократических', сосуществующих в рамках самодержавного государства117. Закон, будучи актом публичной власти, главенствует над договором, являющимся частноправовым актом. Однако представляется весьма примечательным, как Тихомиров обосновывает то, что государственная власть может в любой момент, издав закон, досрочно прекратить действие всякого частного договора. Происходит это вовсе не потому, что закон обладает более высоким юридическим рангом, нежели частноправовой договор. Для Тихомирова существует лишь одна по-настоящему основательная причина. Вот она: государственная власть может дезавуировать частный контракт, поскольку 'силы, которая бы помешала этому, нет'118. Закон воспринимался пореформенными консерваторами воплощением воли самодержавной власти (речь, разумеется, идет о позитивном законе вообще, что не исключало критику конкретных законов). Доктрина же казалась агрессивно посягающим на этот порядок 'умствованием', или, во всяком случае, выморочной абстракцией, отрезанной от 'живой жизни'. Недаром, К.П. Победоносцев неоднократно высказывался в том смысле, что единственно надежный путь познания духа русского права - доскональное знакомство с Полным собранием законов Российской Империи119. Особенности консервативного правопонимания отражались на позиции, занятой ПИРК по вопросу обработки корпуса позитивно-правовых норм. Хотя А.С. Хомяков оценивал Судебник 1550 года как 'великое дело собрания и приведения в порядок законов', хотя К.П. Победоносцев принимал непосредственное участие в создании Судебных Уставов 1864 г., представтелям рассматриваемой нами правовой идеологии все же была присуща настороженность в отношении систематизации законодательного материала120. Прежде всего ПИРК отрицательно относилась к частным кодификациям. Их авторы уличались в 'невинности в области теории и истории права', в 'системотворчестве и подражательстве' и, конечно, в доктринерском 'прожектерстве'121. Впрочем, порой возгласы против навязывания 'теоретических взглядов кодификаторов' касались не неофициальных проектов, а кодификации вообще. Так, самому Правительствующему Сенату доставалось за 'кодификационный произвол', в процессе которого происходит 'либеральное подскабливание законов'. Как видим, не только официальное толкование законов, но и официальные кодификации оказывались жертвой антидоктринального предубеждения ПИРК122. В целом, неприятие кодификации являлось - в контексте гносеологических особенностей консервативного мышления - частным случаем недоверчивого отношения к логическому анализу правовых явлений. Выступления творцов ПИРК против планов рационализации тех или иных секторов правовой системы во многом вызывались тем, что эти, нацеленные на 'соврешенствование' и 'упрощение' намерения оказывались губительны для традиционного порядка вещей123. Наконец, стоит сказать про специфику требований, предъявляемых к тексту закона, от которого консерватры ожидали в первую очередь 'краткости, ясности и точности'. По мнению В.П. Мещерского, достижению искомых качеств мешало 'изобилие изъятий, столь часто ограничивающих или ослабляющих действие прекрасного закона и дающих лазейки для обхода закона'. Между тем, текст нормативного акта должен быть полностью свободен от каких бы то ни было 'примечаний и исключений', которые всегда 'уничтожают сущность постановления'124. Понятно, что приноровление - и собственно текстуальное, и структурное - законодательства к сформулированным подобным образом критериям 'ясности' и 'простоты' не могло не повлечь за собой явного снижения уровня юридической техники. В отличии от большинства дореволюционных консерваторов для питомца школы 'возрождённого естественного права' И.А. Ильина позитивное законодательство не могло быть средоточием непререкаемых истин о праве. Избрав категорию правосознания - 'одну из великих и необходимых форм человеческой жизни' отправной точкой своего учения о праве, Ильин подчёркивает, что правосознание 'живёт в душе и тогда, когда ещё отсутствует положительное право, когда ещё нет ни закона, ни обычая, когда никакой авторитет ещё не высказался о 'правом', верном поведении'. Оттого-то настоящему правоведу (в отличие от чиновника, имеющего юридическое образование) 'объективное содержание права дано как предмет и тогда, когда кодекс ещё не введён в действие'125. Таким образом, хотя консерватизм - комплексную доктрину, обладающую и социально-философской гранью, и гранью политико-правовой - не стоит смешивать с 'консерватизмом' человека относительно конкретной области жизнедеятельности (профессия, культура, быт). Тем не менее эти два консерватизма морфологически близки и между правовыми воззрениями идеологов политического консерватизма (сумма таких взглядов в их исторической динамике, собственно и образует ПИРК), и 'консервативностью' юристов, в том, что касается их профессии (и что могло бы быть названо 'юридическим традиционализмом') существует внутренняя схожесть. Примечания: 1 Филарет (Дроздов), митрополит. Собрание мнений и отзывов по церковногосударственным вопросам. - М., 1885. - С.164. 2 См.: Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.29-30. 3 Надо сказать, что указанное различие остро чувствовалось как умеренными консерваторами (См.: Григорьев Ап. Журнальный мир: судороги мракобесия // Якорь. - 1863. - №14.; Григорьев Ап. Оппозиция застоя (черты из истории мракобесия) // Время. - 1861. - №5.; Градовский А.Д. Письмо Магницкого к профессору Московского университета Н.А.Любимову // Голос. - 1875. - №79.), так и ультраконсерваторами (См.: Мещерский В.П. Нечто о консерваторах в России // Родина. - 1993. - №5.; Дамье Н.В. К.Леонтьев и классическое славянофильство // Кентавр. - 1994. - №1.) 4 См.: Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. - СПб., 1992. 5 Показательна в этом отношении дискуссия между А.Д.Градовским и Ф.М.Достоевским, одинаково являвшимися умеренными консерваторами, но стоявших, соответственно, на европоцентристской и самобытнической позициях. См.: Жигач Л.В. Ф.М.Достоевский и А.Д.Градовский (полемика об историческом пути России). - Тверь, 1993.; 'Вятич' <Градовский А.Д.> Мечтания самобытника // Голос. - 1883. - №1.; 'Вятч' <Градовский А.Д.> О пессимизме. Из рассуждений самобытника // Голос. - 1883. - №12. 6 См.: Эвенчик С.Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. 1969. - Вып. 309.; Андреев Н.П. Социальная философия почвенничества. - М., 1973. - С. 79. (Рукопись канд. диссертации). 7 Ricci D. Community power and democratic theory. The logic of politic analysis. - N-Y., 1971. - P. 244. 8 См.: Исаев И.А. Социальная детерминированность утопии // Социальные критерии познания. - Тарту, 1985. 9 Палеолог М. Царская Россия накануне революции. - М., 1991. - С. 526. 10 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М.,1990. - С.150. 11 Для охранительской риторики II половины ХIХ в. было свойственно противопоставлять "либеральную ложь' - "правде русской жизни, многовековой по времени и многомиллионной по народу". См., напр.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1892. - №78. - С.3. 12 Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1897. - С.98. 13 Ильин И.А. О монархии и республике // Ильин И.А. Собр. Соч. - М., 1994. Т.4. - С. 488. 14 Филарет (Дроздов), митрополит Московский. Сочинения и речи. - М., 1861. Т.3. - С.331. Ср.: 'Юристы есть по сути второе духовенство, исполняющее обязанности святого правосудия' (Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. - М., 1993. - С.61.) 15 Государственное учение митрополита Филарета (Дроздова). М.. 1888. - С. 19. 16 Леонтьев К.Н. Мое обращение и жизнь на св. Афонской горе // К.Леонтьев, наш современник. - Спб.,1993. - С.208. 17 Ильин И.А. Что такое конспирация? // Ильин И.А. Собр. Соч. - М., 1993. Т. 2. - Кн. 2. - С. 306. 18 См.: Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVIIXIX веков. - М., 1938. 19 "Карамзин говорил, что нужно мне выдрать уши за перевод моей речи, произнесенной императором Александром на Варшавском Сейме. Здесь есть некоторый повод к оправданию. Многие слова политического значения, выражения чисто конституционные были нововведениями на русском изложении", - писал П.А. Вяземский. // Вяземский П.А. Избранное. - М., 1992. - С.189. 20 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1885. - №11. - С.3. 21 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1885. - № 50. - С.3. 22 См., в связи с этим: Фадеева Т.М. Социальные традиции: точка зрения консерваторов // СоцИс. - 1991. - №12; Стефанов Ю.Н. Рене Генон и философия традиционализма // Вопросы философии. - 1991. - №4. 23 Леонтьев К.Н. Византизм и славянство // Россия глазами русского. - Л., 1990. - С. 287. 24 См.: Завитневич В. Значение первых славяофилов в деле уяснения идей народности и самобытности // Труды Киевской духовной академии. - 1891. Т.III.; ЩукинВ.Г. Дом и кров в славянофильской концепции // Вопросы философии. - 1996. - №1.; Бажов С.Н. И.В.Киреевский и Н.Я.Данилевский о самобытных началах русской культуры // Философия в России: преемственность идей и поиск самобытности. - М., 1991. 25 См., в этой связи оживленную полемику консервативных авторов последней четверти XIX века с позитивистской методологией: Церетелев Д.Н. Логика позитивизма. - М., 1887.; Аксаков А.Н. Позитивизм в области спиритуализма. Спб., 1884.; Светлов Л.Я. Позитивизм (критические очерки) // Православное обозрение. - Т.3. - Ноябрь. 26 См.: Пивоваров Д.В. Религия: сакрализация ценностей и солидаризация людей // Рациональность иррационального. - Екатеринбург, 1993. 27 Государственное учение митрополита Филарета. - М., 1903. - С.42. 28 Хомяков А. С. Мнения иностранцев о России // Он же. О старом и новом. М., 1988. - С.87. 29 Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.87-88. 30 Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.192. 31 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.212. 32 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.22. 33 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.21. 34 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.373, 423, 424. 35 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.420-421. 36 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.18. 37 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.18. 38 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.53. 39 Ильин И.А. О воспитании в грядущей России // Собр. соч. - М.,1993. - Т.2. - Ч.1. - С.138. Консерваторы прошлого столетия занимали (по преимуществу) иные позиции. К.Н. Леонтьев, призывая 'крепить себя' и меньше думать 'о благе, а больше о силе', настоятельно подчеркивает: 'Будет сила, будет и кой-какое благо. А без силы разве оно придет?' (Леонтьев К.Н. Византизм и славянство // Россия глазами русского. - СПб., 1991. - С.289.) Для К.П. Победоносцева сила также составляет 'существенно необходимый элемент всякого закона', поскольку закон есть не что иное как 'регулярная сила, действующая на особливых условиях, направленная к известной цели. Устранение закона силы никаким образом не означает устранение элемента силы из закона, ибо в таком случае самый закон был бы разрушен...' (<***> Свобода, равенство, братство // Гражданин. - 1873. - № 36. - С.976). В.П.Мещерский сочувственно цитирует канцлера Бисмарка: 'Сила подавляет право, право держится штыком'. (Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1888. - № 298. - С.3.) 40 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.194, 215. 41 Ильин И.А. О воспитании в грядущей России // Собр. соч. - М.,1993. - Т.2. - Ч.2. - С.187. 42 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.349-350. 43 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.82. 44 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.43-45. 151-153. Он же. О русской идее // Собр. соч. - М.,1993. - Т.2. - Ч.1. - С.420. Он же. Политическое наследие революции // Собр. соч. - М.,1993. - Т.2. - Ч.2. С.242. 45 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М. 1992. - С.40-41, 175; Он же. Политическое наследие революции // Собр. соч. - М.,1993. - Т.2. - Ч.2. С.242. Ср.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1882. - № 69. - С.3. 46 Хомяков А.С. Мнение русских об иностранцах // Он же. О старом и новом. М., 1988. - С.123. Он же. По поводу Гумбольдта // Там же. - С.217. Он же. Предисловие к 'Русским народным песням' // Там же. - С.243. Ильин И. А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С. 40. 47 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М.,1992. - С.80. 48 Ильин И.А. О православии и католичестве // Собр. соч. - М.,1993. - Т.2. Ч.1. - С.388, 391. 49 См.: < Рец.: F.Paulsen System der Ethik. Berlin, 1889.> // Русский вестник. - 1890. - Июль. - С.297-298; < Рец.: Fr. Brentano Vom Ursprung Sittlicher Erkenthiss. Leipsig, 1889.> // Русский вестник. - 1890. - Октябрь. - С.249-251. 50 См.: Журнал Министерства Юстиции. - 1899. - №7, Приложение. - Итоги русской уголовной статистики за 20 лет (1874-1894). Русский вестник - 1899. Декабрь. - С.682-685. 51 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.114, 533-534. 52 См.: Заозерский Н. Право православной грековосточной русской церкви как предмет специальной юридической науки. - Спб., 1888. (Рец.: Русский вестник. - 1888. - Октябрь.). Заозерский Н. Духовное лицо в звании третейского судьи // Богословский вестник. - 1899. - Февраль, апрель, май. (Рец.: Русский вестник. - 1899. - Июль. - С.280-283). 'Русский вестник' дал также положительный отзыв на 'обращенную к юношеству' работу Н.М.Коркунова 'Общественное значение права' (Спб., 1892.) именно за то, что в ней право получило 'обоснование с христианской точки зрения' // См.: Русский вестник. - 1892. - Июль. - С.328-332. 53 Зачинателями критики 'немецких систем естественного права' были консервативные деятели конца царствования Александра I. См., напр.: Магницкий М.Л. Мнение о науке естественного права // Чтения в обществе любителей истории и древностей российских. -1861. - Т.4. Рунич Д.П. Записки // Русское обозрение. - 1890. - Сентябрь. - С.232-234; Октябрь. - С.799-800. 54 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1893. - № 95. - С.3. 55 Головин К.Ф. Воспоминания. - СПб., 1907. - Т.1. - С.142. 56 См.: Хомяков А. С. Мнение иностранцев о России // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С. 92. Он же. Мнение русских об иностранцах // Там же. - С. 122 - 123. Он же. Письмо к издателю Т.И.Филиппову // Там же. - С. 282. См. также: Вальденберг В.Е. Естественное право у славянофилов // Славянские известия. - 1913. - №55 (44). - С. 748-752. 57 Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С. 420, 421. 58 Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С. 420, 538. 59 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.420-422. 60 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.170, 423, 539. 61 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.424. 62 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.24. 63 Привязанность ПИРК к использованию 'иноюридической' аргументации для интерпретации правовых по своей природе проблем (ситуаций) получила своеобразное преломление в порицании пореформенными консерваторами результатов деятельности того института, который, казалось бы, должен был сполна отвечать их воззрениям о примате справедливости над буквой закона. Речь идёт о появившемся в России, начиная с 1860-х гг., суде присяжных. Как показал процесс по делу Веры Засулич, присяжные, отталкиваясь как раз от своего представления о справедливости, оправдали Засулич, хотя факт покушения на жизнь петербургского градоначальника был налицо. Примечательно: К.П.Победоносцев, сразу же осудивший вынесенный приговор, скорбел о том, что при его принятии были поруганы высшие ценности - 'правда' и 'порядок'. Юридическое оправдание словно санкционировало морально деяние, инкриминируемое Засулич. 'Что станет с обществом, когда частное возмущение против государственной власти, политическое убийство должностного лица за распоряжение по должности, объявляется правдой?' - встревожен в этой связи Победоносцев // Победоносцев К.П. Письма Александру III. - М., 1925. - Т.1. С.216. 64 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.64, 216. 65 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.58, 184. 66 До своего логического завершения идею эту довел марксизм: постижение истины возможно лишь в ходе революционного преобразования общества и его институтов (не исключая и правовых). По всей видимости, в культивировании правового нигилизма, отметившего своей печатью созданные в первые десятилетия советской власти работы по теории государства и права, не последнюю роль сыграла и эта гносеологическая посылка. 67 Ср: 'Наука открыта для дальнейшего изучения, а чувства, заветы, патриотические идеалы и предания - вечная основа честного человека и честного гражданина'. (Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1885. - № 60. - С.3.) 68 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1894. - № 83. - С.3. 69 Закон об усыновлении и узаконении лиц, рожденных вне брака // Русский вестник. - 1891. - Май. - С.354-366. 70 Катков М.Н. О дворянстве. - СПб., 1905. - С.7. 71 Головин К.Ф. Воспоминания. - СПб., 1907. - Т.1. - С.158-159. Государственный секретарь А.А. Половцев с неодобрением пишет о 'ссылках проекта о продаже хлеба на иностранные законодательства, будто бы допускающие подобные мероприятия' // Половцев А.А. Дневник. - М., 1967. - Т.2. - С. 405. 72 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1872. - №32. 73 См., напр.: Силич К. О нашем Своде Законов // Гражданин. - 1895. - №№ 71, 91,104,118,132; <А.Г.> Авторское право // Русский вестник. - 1899. - Август. - С.755-761. 74 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.36. 75 См.: Хомяков А. С. По поводу Гумбольдта // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С. 217. Ильин И. А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С. 64. 76 Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. - М., 1993. - С.81, 126. 77 См.: Хомяков А.С. Мнение иностранцев о России // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.93; Он же. По поводу Гумбольдта // Там же. - С. 217. Он же. Разговор в Подмосковной // Там же. - С. 272. 78 См.: Хомяков А.С. Мнение иностранцев о России // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.83; Он же. По поводу Гумбольдта // Там же. - С. 216-217. Он же. Разговор в Подмосковной // Там же. - С. 272. Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.89. 79 Хомяков А.С. Речь о причинах учреждения Общества любителей словесности // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.322. 80 См.: Хомяков А.С. Мнение иностранцев о России // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.124. Он же. Англия // Там же. - С. 184. Он же. По поводу Гумбольдта // Там же. - С.213. 81 См: Хомяков А.С. По поводу Гумбольдта // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.213. Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.196. 82 Byrnes R.F. Pobedonostsev: his life and thought. - London. 1968. - P.3334. 83 Головин К.Ф. Воспоминания. - СПб., 1907. - Т.2. - С.98-99. 84 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин - 1872. - № 12. - С.3. 85 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.19, 329, 421. 86 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.334. 87 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.329. 88 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.32, 334, 589. 89 Керсновский И.О. Третейский суд и ограничение его компетенции для лиц, ранее ограниченных в правах приобретения недвижимых имуществ // Гражданин. 1903. - №33. - С.4-6. 90 <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1902. - №99. - С.5-6; <Г.Н.М.> Мнение по вопросу о реформе волостных судов // Гражданин. - 1903. - №21. С.4-6. 91 <М-н-ъ> Деятельность Московского юридического общества // Гражданин. 1872. - №14. - С.499-501; Программа для собирания народных юридических обычаев // Русский вестник. - 1890. - Июль. - С.290-294. Ср.: Пустая затея // Русский вестник. - 1899. - Январь. - С.379-381. 92 См.: Наша печать // Гражданин. - 1895. - №24. - С.2. Мордвинов Н. Суд у оседлых инородцев Туркестана // Русский вестник. - 1899. - Июнь. - С.707-713. Суд присяжных на Кавказе // Русский вестник. - 1899. - Март. - С.391-394. Вопрос об инородческих браках // Русский вестник. - 1901. - Июнь. - С.601603. 93 Ильин И.А. Партийное строение государства // Собр. соч. - М.,1993. - Т.2. - Ч.1. - С.256. Он же. О сущности правосознания. - М.,1992. - С.68. 94 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.71-77. 95 Инстинктивно это ощущал самый, пожалуй, консервативный из всех монархов дома Романовых - Николай I. В 1848 году между ним и попечителем Московского учебного округа, генерал-адъютантом В.И.Назимовым, имел место буквально следующий диалог. Император: 'Случалось ли тебе когда-либо читать философское сочинение?' Назимов: 'Нет, Ваше Величество, не случалось'. Император: 'Ну, а я прочитал их все и убедился, что все это только заблуждение ума'. Вскоре философия в российских университетах (в том числе и на юридических факультетах) была заменена на богословие. (См.: Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы. - М., 1991. - С. 103.) 96 Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. - М., 1993. - С.51, 87. 97 См.: Byrnes R. Pobedonostsev: his life and thought. - London. 1968. P.308-309. 98 Хомяков А.С. Мнение иностранцев о России // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С. 92. 99 См.: Хомяков А.С. Мнение русских об иностранцах // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.118. Он же. По поводу Гумбольдта // Там же. - С. 217. 100 Хомяков А.С. Мнение иностранцев о России // Он же. О старом и новом. М., 1988. - С.92. 101 См: Головин К.Ф. Воспоминания. - Спб., 1907. - Т1. - С.264, 298-299. 102 Ср., напр.: <Рец.: Систематический свод решений кассационных департаментов Сената за 1861-1871 гг. с критическим разбором их. СПб., 1870> // Гражданин. - 1872. - №1. - С.31. Новая юридическая газета 'Право' // Русский вестник. - 1899. - Январь. - С.264-268. 103 См., напр.: <Рец.: Торнау, бар. Основы мусульманского права. СПб., 1892> // Русский вестник. - 1892. -Август. - С.268-270; <Рец.: И.Тарасов. Учебник науки полицейского права. Вып.4. М., 1896> // Русское обозрение. 1896. - Декабрь. - С.1152. 104 См.: Пуцыкович В. Наше юридическое образование // Гражданин. - 1872. №29. - С.379-383; №31. - С.463-470; №34. - С.563-569. Наука и жизнь // Русский вестник. - 1900. - Апрель. - С.694-700. 105 Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.103-104. 106 Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.68. К.П.Победоносцев, полагающий, что лишь накопление обширного запаса эмпирического знания помогает постичь феномен права, был одним из немногих профессоров юридического факультета Московского университета, кто достиг договоренности о стажировке студентов в канцеляриях московского отделения Сената - для обретения начатков практической опытности. 107 Борзенко А. Pacta sunt servanda. Очерк направления судебной практики и русской научной литературы в области гражданского права // Русское обозрение. - 1890. - Ноябрь. - С.455-464. 108 Byrnes R.F. Pobedonostsev: his life and thought. - London. 1968. - P.42. 109 См.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1882. - № 36. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1882. - № 88. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1883. № 6. - С.3.; Он же. Дневник // Там же. - 1885. - № 19. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1892. - № 212. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1894. - № 176. - С.3. Среди упреков, выдвигаемых ортодоксальными консерваторами по адресу часто подозреваемого ими в либерализме Б.Н. Чичерина нередко встречалось обвинение в 'доктринерском уме, относившемся к явлениям общественной жизни чисто теоретически, а потому бесплодном' // Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы. - М., 1991. - С.108. 110 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1885. - № 68. - С.3. 111 См.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1885. - №99. - С.3; Он же. Дневник // Там же. - 1892. - № 135. - С.3. Он е. Дневник // Там же. - 1893. - №81. - С.3. 'При свиданиях с Валуевым <министр внутренних дел в 1860-е гг. - А.К.> я услышал одно умное изречение, над правдой которого мне не раз приходилось задумываться в жизни: 'Наука жизни заключается в том, чтобы никогда не забывать непрочность факта и вечность принципа'' // Мещерский В.П. Мои воспоминания. - СПб., 1898. - Т.1. - С.222. 112 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.19, 582. 113 См.: Ильин И.А.О сущности правосознания. - М., 1992. - С.28, 30, 53. 114 См.: Byrnes R.F. Pobedonostsev: his life and thought. - London. 1968. P.28-29, 40. Начиная с 1858 г., К.П. Победоносцев публикует серию историко-правовых очерков по русским судебным институтам и эволюции крепостного права, основанных почти целиком на законодательных материалах, собранных им за время работы в Сенате (его московском отделении). 115 Хомяков А.С. Тринадцать лет царствования Ивана Васильевича // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.372. 116 Ср., напр.: <Рец.: К.Анненков. Система русского гражданского права. ТТ.13. 1894/98 // Русский вестник. - 1898. - Март. - С.292-302>; <Рец.: Ф.П.Будкевич Частный проект Гражданского уложения Российской империи. Варшава, 1901> // Русский вестник. - 1902. - Январь. - С.255-259. 117 См.: Пропажа законов // Русский вестник. - 1891. - Февраль. - С.364-366; <А.Г.> О задачах кодификации наших гражданских законов // Русский вестник. 1896. - Январь. - С.163-200. Шутки и пародии 'Гражданина' // Гражданин. 1900. - №31. - С.11. 118 А.А.Половцев, руководивший аппаратом законосовещательного Государственного Совета в один из самых консервативных отрезков русской истории (80-е-90-е гг. XIX века), вступил в примечательную полемику с управляющим кодификационным отделом, задумавшим придать Своду Законов при новом издании придать 'окончательную стройность изложения', то есть облечь в форму кодекса. Однако А.А.Половцев, а вместе с ним и большинство членов Государственного Совета, 'признали последнюю степень кодификации нежелательной' // Половцев А.А. Дневник. - М., 1966. - Т.1. - С.116. 119 См.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1885. - № 77. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1893. - № 19. - С.3. 120 Иеринг Р. Цель в праве. - СПб., 1896. - С.249. 121 Гессен В.М. О правовом государстве. - СПб., 1905. - С.4-5. 122 Лесков Н.С. Собр. соч. - М., 1958. - Т.10. - С.429. 123См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.421, 582. 124 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.661. 125 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.19, 30. Глава II. ПИРК и проблема правового нигилизма §1 Амбивалентное восприятие права Выяснив основные черты консервативного правопонимания, уточним, какова была позиция ПИРК в отношении собственно механизмов правового регулирования, а именно - каковы были мотивы их поддержки и причины их отторжения. Как раз на этом уровне правопонимания в ПИРК проявляется то свойство, которое часто обозначают как 'правовой нигилизм'. На анализе этого качества стоит, по нашему мнению, остановиться подробнее1. Традиционалистское мировоззрение питает повышенную чуствительность к проблеме ценностей и антиценностей и обостренное желание заслонить первые от вторых (разумеется, в консервативном понимании того и другого). Консерватизм знает, как короток путь от релятивизации всех ценностей, с которой берет старт нигилизм, до его финишной точки - обесценения ценностей высших (и, тем самым, подрыва традиционного мироустройства). Следовательно, с субъективной точки зрения, консервативное правопонимание ни в коей мере не нигилистично. Напротив, видные консервативные публицисты никогда не переставали бороться с 'чистым' правовым нигилизмом, присутствующим, например, в толстовстве или анархизме2. Но нельзя отрицать того, что вероятность противопоставления 'права' и 'жизни', 'права' и 'справедливости', 'права' и 'народного чувства' весьма высока как раз для традиционалистского мировоззрения. Почему? Ответ кроется в аксиологических характеристиках ПИРК. Как уже отмечалось, главной ценностью здесь выступала традиция - политическая, социальная, культурная. Видя, что по степени своей адаптивности к смене привычных форм существования субъекты макроуровня (например, государства) значительно уступают приспособляемости к новому положению субъектам микроуровня (индивид, семья), авторы ПИРК усматривали в праве одно из средств, способных обеспечить преемственное развитие государственности и культуры. Таким образом, озабоченная соблюдением строгой субординации между отдельными ценностями, размещенными по шкале 'цель - средство', ПИРК болезненно реагирует на смешение ценностей абсолютных и ценностей относительных. В этих причинно-следственных координатах 'право' как совокупность норм, обязательных к исполнению под страхом государственного принуждения (кары) - не более чем средство, конечная же цель - 'правда'. Абсолютизация инструментальной ценности (средства) может породить лишь антиценность - 'ложь', 'фальшь' и т.п. Между тем тенденции развития законодательства и правоприменения, приобретали в условиях пореформенной России характер все более либеральный, т.е. порывающий с основной политической традицией - самодержавием. Недовольство, испытываемое консерваторами по поводу этих процессов, трансформировалась в более или менее явное недоверие к методу правового регулирования как таковому. В итоге получалось, что консерваторы, не будучи в принципе правовыми нигилистами (как было показано, они усматривали в праве религиозное начало, а также признавали важность соблюдения законов) проявляли, тем не менее, пренебрежительное отношение к методу правового регулирования. Антиправовую риторику консервативных авторов слагают два взаимопереплетающихся друг с другом мотива. Это - противопоставление позитивного права и 'жизни', а также противопоставление позитивного права народному 'правовому чувству' (или, что применительно к консервативной риторике то же самое - 'правды'/ 'совести'/ 'справедливости'). Элементы правового нигилизма содержали также ссылки на ограниченность возможностей правового регулирования и стремление сократить круг объектов такого регулирования. Рассмотрим этот аргументационный ряд, частое оперирование которым и послужило причиной для обвинения идеологов русского консерватизма в нигилистическом отношении к праву. С наибольшей интенсивностью тема противостояния 'формального права' и 'живой действительности' муссируется в консервативной публицистике эпохи 'великих реформ' и последующего контрреформенного десятилетия. Лейтмотивом многих печатных выступлений стало постулирование того, что 'русская жизнь вырабатывает различие между теорией и практикой, между канцелярией и жизнью'. Ратуя за 'усиление элемента жизненной правды там, где слишком сильна бывает иллюзия теоретика или предвзятая мысль юриста', В.П. Мещерский заручается авторитетной поддержкой крупного немецкого правоведа И. Блюнчли, извлекая из его работ положения, 'аккомпанирующие' своим идеям. Напримр: 'Держащиеся буквы закона <...> редко подвергают прямой опасности весь государственный строй, но они как бы покрывают ржавчиной блестящий меч государственной справедливости, опутывают общественное благосостояние всякого рода препятствиями и расслабляют здоровье государства до такой степени, что в критические минуты спасение его трудно и иногда невозможно'3. Другой видный публицист К.Ф. Головин (подобно В.П. Мещерскому являвшийся юристом по образованию), корил бюрократию за приверженность 'абстрактно-юридической точки зрения', вся 'зловредность которой состоит в упущении внутреннего содержания ради формы и воображении, будто законодательство само по себе, а Россия сама по себе'4. Особенно интенсивно тема разрыва между законом, каким он должен быть в идеале, и законом, каким он есть на практике, а также разрыва между законом как таковым и жизнью разрабатывалась в статьях крупного консервативного публициста И.И. Колышко, публиковавшегося в 'Гражданине' под псевдонимом 'Серенький'5. На поздней стадии развития ПИРК ссылки на неизбежность противоречий права и жизни можно найти у И.А. Ильина. Поскольку каждый человек представляет собой 'конкретное целое, которое нельзя исчерпать отвлечёнными категориями', постольку, предупреждает Ильин, формально-юридическая квалификация его действий поневоле не может не быть 'условной, искусственной, неадекватной'. Более того, ее пунктуальное применение может привести к 'высшей несправедливости'. Юрист, сопоставляющий 'закон как правило (норму), отвлеченное предписание' и 'жизненное явление, которое то предусмотрено, то не предусмотрено этим правилом', и забывающий, что 'правовая норма есть абстрактное правило, это правило рассматривает человека как абстрактное содержание' - повинен в происходящем сплошь и рядом превращении позитивного закона из формы, вовлеченной в жизнь, в формулу, отвлеченную от жизни6. Если не преодолению, то хотя бы минимизации вредоносного разрыва между требованиями 'жизни' и требованиями 'права' помогает внимательность к контексту обстоятельств, ставших поводом обращения к юридической норме. Приведенные суждения трудно назвать вовсе безосновательными. Утверждения Ильина о том, что 'применяющий право должен иметь в виду не только формальную 'заонность' нормы и не только её объективное содержание, но и её объективное назначение'; что 'понимание отвлечённого правила должно покоиться на созерцании безусловной цели права', а не просто на 'цели законодателя'7перекликаются с критикой современными западными правоведами одного из дефектов правоприменения, въевшегося в правоприменяющую практику настолько, что почти не воспринимается изъяном. Это - пернос внимания правоприменителя с содержательного аспекта разбираемой им ситуации на неукоснительное соблюдение правоприменительной процедуры как таковой. Заметим также, что если не прямое противопоставление 'правды' и 'права' (как в ПИРК), то, во всяком случае, обостренное внимание к соотношению 'права' и 'морали', 'права' и 'справедливости' отличало почти всю русскую правовую мысль8. Преодоление конфликта 'право"жизнь', сталкивающего 'живую жизнь' (органичная для человека среда духовного и социального обитания) с 'мертвым правом' (орудие отчуждения человека от этой среды), ПИРК, особенно на дореволюционной стадии своего развития видит в доверии обыденному, здравому смыслу правоприменяющих инстанций (в тоже время предполагая, что у администраторов, не являющихся профессионалами в праве, этого здравого смысла больше, чем у юристов). Отсюда - предпочтение административного правоприменения судебному. С другой стороны, для носителей правовой идеологии, допускающей, что буква закона часто враждебна ценностям, олицетворяющим мудрость векового опыта и выражающим сокровенный смысл тех отношений, которые самонадеянно пытается урегулировать норма права, оказываются вполне приемлемыми и решения contra legem. Еще славянофилы утверждали, что закон может и должен допускать изъятия из своих установлений - главное, чтобы отступления эти были 'по совести'. Прошло столетие и вот И.А. Ильин, рассуждая о диалектике права и справедливости, пишет, что когда применение позитивной нормы недоступно для коррекции ее 'в сторону справедливости', то 'формально-буквенное, мертвенное применение закона оборачивается карикатурой на законность'. 'Формальнопедантическое правосознание', обособляющее 'право' от 'правоты' и 'справедливости' и превращающее тем самым органы правосудия и управления в 'мертвенную бюрократическую машину', он встречает в штыки. Последовательнейшая законность, закрывающая глаза на существование высших по отношению к праву ценностей, вырождается в бесправие, когда сбывается парадокс, подмеченный еще римлянами - 'summum jus est summa injuria'. Говоря о 'крайней законности', смыкающейся с 'крайней несправедливостью', Ильин, таким образом, приходит к заключению, никак не укладывающемуся в русло усвоенного современной юриспруденцией либерального правопонимания9. Более того, неистребимое присутствие в консервативном правосознании дихотомии права и главенствующих над ним ценностей, заставляет ПИРК придти к категорическому выводу: не существует абстрактной обязанности соблюдения законов вообще. 'Всякое применение закона требует беспристрастного жизненного наблюдения (интуиция факта) и беспристрастного решающего усмотрения (интуиция права) <...> Мало закона. Надо видеть живое событие. Поэтому всякое применение закона предполагает живое творческое правосознание (правовое разумение и правовую совесть)'10. Россию, как 'общину живую и органическую', ПИРК противопоставляла 'условным обществам Запада', представляющим собой величины сугубо юридического (а не нравственного) порядка. Оттого правосознание человека Запада не способно осознать первенства 'нравственного закона', а само позитивное право здесь по преимуществу занято 'приведением безнравственности в законный порядок', то есть - 'регуляризацией порока'. А.С. Хомяковым приводятся примеры, где формально-правовая оценка деяния разительно расходится с оценкой тех же деяний 'по совести'. Например, 'удальцы', грабящие приграничные со своим государством области, являются 'менее преступными против законов Отечества, но не менее виновные перед законом веры и совести'. Различное отношение народа к двум царям, занимавшим русский престол в первой половине XVII века Борису Годунову и Михаилу Романову - так же вытекало из 'чисто нравственных начал, понятных только в нашей истории и совершенно чуждых западному миру'. Русское общество и русское государство, уверяли славянофилы, скреплены 'узами истинного братства', а не условного договора. Схожим образом высказывается, спустя полвека, и Л.А. Тихомиров. В представлениях русского народа о государственности, говорит он, юридический момент подчиен этическому (в противоположность возникшей в Древнем Риме теоретической модели государства как чисто юридической конструкции). В отстаивании главенства этического содержания государственности над юридической формой и состоит 'мировая миссия России'. В том же, что касается совершенства юридических механизмов управления, то - искренне признает сам Тихомиров - тут 'решительно все народы доказали своё превосходство перед русским'11. Укоренённость в России различения содержательного ('нравственносправедливого) и формального аспектов права Л.А. Тихомиров иллюстрирует эпизодом из истории Смуты XVII в. Ставленник боярской аристократии, Василий Шуйский, при восшествии на престол 'давал запись и целовал крест', обещая не казнить без суда и призывать боярство на совет. Однако, утверждает Тихомиров, именно этот поступок стал одной из причин неприязни, испытываемой к Шуйскому простым людом. 'Чувство народа оскорблялось не содержанием обязательств, поскольку всё это прежние цари исполняли и без записи', коробил сам факт 'превращения обязанности нравственной в юридическую'. Тот, кто ищет в общественных отношениях правду, не может верить в 'возможность справедливо строить жизнь посредством юридических норм'. И в этом Тихомиров видит коренное отличие правосознания русского человека от правосознания человека Запада. Закон устанавливается 'раз и навсегда, без соотнесения с индивидуальностью как личности, так и случая'. Закон недостаточен как средство осуществления правды; он 'никак не может быть поставлен в качестве высшего идеологического элемента' и, как плавно заключает Тихомиров (поборник самодержавной формы правления и ее теоретик), ввиду неспособности формальной правовой нормы 'угодить правде' появляется 'потребность в главенстве одного человека, делающего его и выше закона, в том числе'12. Суждения Тихомирова о разобщенности между народным правопониманием (базирующемся на естественно-правовых представлениях) и устанавливаемыми государством юридическими нормами перекликаются с суждением Э. Дюркгейма о существовании в каждой культуре широко распространенного в массах восприятия политико-правовой реальности, не совпадающего с предписанным позитивной нормой (причем совершенно не обязательно, чтобы это восприятие носило асоциальную направленность). Дюркгейм объяснял такую расколотость правового сознания общества противостоянием двух мировоззренческих парадигм 'священной' (иррациональной) и 'светской' (рациональной) - захватывавшим, в частности, и правопонимание. Основополагающее условие жизнеспособности права Л.А. Тихомиров видит в его непротиворечивости 'народным идеалам', т.е. согласии с тем, в чем народ видит абсолютную ценность. С этим аксиологически высшим 'принципом' подлежит быть соотнесенным каждому правовому документу. Тихомиров пишет, что не только 'нарушение нормы неизбежно в человеческих делах', но, более того, единственно правильно пусть даже вопреки указаниям позитивной нормы руководствоваться теми ценностями, которые совокупно составляют 'национальный идеал'13. Народное понятие о праве принадлежит прежде всего 'области религиозно-метафизической', однако оно сообразуется также и с 'условиями социальной жизни', где люди применяют на практике свое изначальное представление о праве. За коллективным правосознанием Тихомиров признаёт правотворческую функцию, а посему - 'законодательные учреждения нуждаются в присутствии не одних специалистов-юристов, но представителей национальной мысли и совести'. В этой связи заслживает упоминания интересная дискуссия, главными участниками которой стали видный теоретик неославянофильства П.Е. Астафьев и Вл. Соловьев14. Известный философ выступил против идеализации Астафьевым пренебрежения правом как 'черты русской самобытности'. Астафьев же, отвечая Вл. Соловьеву, продолжал защищать свой тезис, что преобладание в русской душе 'морального' над 'юридическим' несет скорее положительные, чем отрицательные последствия. Дискуссия эта получила особый резонанс (и, может быть, вообще состоялась) потому, что Вл. Соловьев - ни по своему мировоззрению, ни по масштабам своего дарования - не походил на заурядного либерального публициста, из тех, что почти в каждом номере 'Вестника Европы' или 'Русских ведомостей' корили консерваторов за правовой нигилизм. Более того, на определенных этапах своей идейной эволюции Соловьев шел почти вровень с консерваторами в понимании русского прошлого и настоящего. Оппонентов Вл. Соловьева уязвляло и то, что философ выстуил со страниц консервативного же органа (хотя и более умеренной ориентации, чем 'Русский вестник') - журнала 'Русское обозрение'. И в дальнейшем, авторы, принадлежащие орбите ПИРК, болезненно откликались на те печатные выступления Вл. Соловьева, где затрагивалась правовая проблематика. Так, например, его статья 'Нравственность и право' сразу же по выходе в свет получила отповедь со стороны одного из наиболее одаренных журналистов-охранителей - Ю.Н. ГоворухиОтрока15. Сталкивая друг с другом 'закон' и 'народное чувство', некоторые консервативные органы печати заходили настолько далеко, что брались оправдывать даже самосуд или преступления, совершаемые на почве суеверий. Нередко бывало, что в таких случаях между этими изданиями и другими консервативными органами разгоралась полемика. Так, когда суд присяжных вынес суровый приговор участникам убийства 'ведьмы', то 'Гражданин' увидел 'в осуждении убийц пример глубокого разлада между требованиями закона и явлениями жизни, ибо убивали со спокойной совестью'. Возражая на это, 'Русский вестник' исходит из того, что 'требование закона не посягать на жизнь находится в полном согласии с требованиями жизни'. Однако и он соглашается, что в данном случае своеобразие народного правосознания, спровоцировавшее, в конечном счете, соврешение преступного деяния, должно быть учтено верховной властью (посредством помилования или смягчения приговора). К тому же и сам 'Русский вестник' в другой раз допустил симптоматичное признание того, что 'в линчевании и в самых темных формах самоуправства и самосуда все же мелькает идея права и суда, пусть искаженная и обезображенная'. При этом делается оговорка о нераспространении этого суждения на акты политического террора (что с точки зрения логики не убедительно, но вполне последовательно с точки зрения идеологии). Политический террор объявляется 'чистой, беспримесной патологией'16. Вообще же, дихотомия 'право"народное правосознание' гальванизируется в риторике консерваторов обычно тогда, когда требовалась бросить тень на тот или иной свеже принятый закон или оспорить предполагаемый к принятию законопроект. Яркий пример тому - соответствующего рода аргументы, к которым прибегли критики 'справа' столыпинской аграрной реформы17. На полереволюционном этапе развития ПИРК И.А. Ильин, в чьих трудах под консервативное правопонимание был подведен наиболее солидный философскоправовой фундамент, так же отмечает сплошь и рядом наблюдающийся 'отрыв актов властвования от живого народного правосознания'. Эта роковая несостыкованность налагает на нормы права (а, следовательно, и на власть, издающую такие нормы) клеймо 'беспочвенности и пагубной отвлеченности'. И.А. Ильин критикует правовые нормы, дистанцированные от их среды обитания коллективного правосознания (во всех его проявлениях, а именно 'правопонимании', 'правопризнании', 'правоволении'). Правоотношение, дорогу которому проложила такая норма, 'нелепо и бессмысленно, представляя пустую видимость'. Ильин пишет о тщете формально-правовых гарантий сравнительно с полновесностью гарантий сущностных (например, 'благородство правосознания'). Комментируя жестокий политический кризис, сокрушивший режим IV Республики во Франции, Ильин настаивает: от катаклизмов подобного рода страхуют отнюдь не паллиативные меры вроде роспуска парламента или пересмотра конституции, но 'облагорожение национального правосознания'. Уверенный в том, что любая государственная форма обречена на дезорганизацию, пока она находится в разладе с политической и правовой культурой нации, И.А. Ильин не мог не усомниться в благоприятности перспектив парламентаризма в России. Ведь 'демократия не есть просто государственная форма, которая может подойти любому народу <...> она предполагает у народа высокий уровень массового правосознания'18. При анализе своеобразия русской правовой культуры Ильину не удалось избежать противоречия. С одной стороны, он с горечью упоминает про тяжелый груз исторического наследия, которым в русском человеке парализуется 'умение уважать право и закон, добровольно исполнять свои государственные обязанности и частные обязательства, строить жизнь, не совершая преступлений'. Он также не склонен восторгаться чертами национальной психологии, затрудняющими усвоение и реализацию правовых норм. С чувством видимого сожаления он пишет, что русскому предпочтительней всего представляется 'состояние полуанархии' и что русский 'лишь с большим трудом приучается к правопорядку'19. Вспомним, что созерцани того же, балансирующего между недоверием, опаской и отвращением, отношения народных масс к правовым процедурам, подводило представителей 'славянофильского' сектора и часть авторов иных направлений дореволюционного консерватизма, к выводу о желательности увековечения этих особенностей коллективного правосознания20. Напротив, И.А. Ильин предлагает преодолевать правовой нигилизм в процессе постепенного воспитания народного правосознания. Кстати, сама категория 'правосознания' получает у него чрезвычайно широкую трактовку. Это - 'духовный уклад народа во всем его исторически возникшем своеобразии'21. Отличие же от подхода Ильина от либеральной юриспруденции состояло, во-первых, в придании первостепенного значения поэтапности совершенствования народного правосознания; во-вторых, Ильин не соглашается полностью отождествлять такое совершенствование с внедрением утвердившихся на Западе представлений о правах и обязанностях личности в отношении себе подобных, и в отношении государства. Однако, как было сказано, трудно отнести И.А.Ильина к сторонникам непререкаемого верховенства закона. Слишком уж часто дает он понять, что в столкновении норм позитивного права и национального правосознания, его симпатии находятся на стороне последнего. Отголоски славянофильских идей явственно слышны в приписывании Ильиным доминирующему на Западе правопониманию односторонне-утилитарных тенденций, усматривающих во всех правовых явлениях ('частной сделке' и 'мирном договоре', 'суде' и 'власти', 'законе' и 'государственном устройстве') не более чем плоды компромисса, которому и призвано прежде всего содействовать право. Право, пишет Ильин, буквально вторя Хомякову и другим славянофилам, когда оно вмешивается в отношения людей и людских общностей, не должно урезывать свою функцию установлением компромисса, но должно добиваться достижения 'солидарности'22. Ильин остается верен классикам славянофильства в том, что касается идеи об одухотворяющем влиянии православия на 'русское правопонимание'. Ильин критикует 'законничество', которое, вслед за всеми теми, кто предшествовал ему на ниве ПИРК, он склонен расценивать в качестве генеральной характеристики преобладающего на Западе типа правопонимания. Как когда-то А.С. Хмяков и К.С. Аксаков, Ильин обрушивается на католицизм, за то, что тот, задавшись целью дисциплинировать 'внешнего человека', будто бы привил правовой культуре Запада безропотное исполнение 'буквы Закона' (даже тогда, когда она далеко не совпадает с 'духом Закона'). Правоприменитель- 'законник' подменяет 'похвальными, но мертвыми делами живую любовь и христианскую доброту'23. В унисон раздававшимся в ПИРК задолго до него сетованиям на 'неумолимое применение закона без всякого сердечного участия' Ильин атакует 'правовой формализм' за его равнодушие к психологически-эмоциональной подноготной лояльного поведения, за низведение целей права до водворения поверхностного нормопослушания. Индифферентность к качеству ценностной 'пробы' как законодательства, так и законопослушности понижает право до уровня 'беспринципного, самодовлеющего средства'. Законопослушность как таковая (качество, которым консерваторы привыкли аттестовать правосознание западноевропейского типа) уничижительно именуется Ильиным 'цивилизующим суррогатом христианской любви'. Такой 'лояльности' в пример ставится русское понимание права, его свобода от 'мертвого законничества' и его тяга к 'живой справедливости'. Ильин призывает не допускать использования каналов позитивного законодательства для 'искусственной прививки чуждого нам духа римского права, духа умственного и правового формализма'. Представления о расхождении, существующем между правом и жизнью, правом и справедливостью и т.д. накладывали свой отпечаток на ту гносеологию права, которой придерживалась ПИРК. Правосознание - раскрывает Ильин специфику когнитивной ориентации ПИРК - если оно следует верными эвристическими путями, должно осуществлять 'акт правовой совести, основываясь на правовой интуиции'. Иначе говоря, содержание нормального правосознания не должно сводится к информированности о положительном праве; оно не пассивно отображает право позитивное, но активно оценивает его 'высшим мерилом'. Чтобы приблизить хотя бы частичное воплощение в действующем праве этого идеала, ценности его составляющие должны не только стать путеводной звездой для законодателя и правоприменителя, но маяком для любого субъекта любых правоотношений, который должен их 'восхотеть волею'24. Ильин, несмотря на то, что в его гносеологии права интуитивизм соседствует порой с мистицизмом, все-таки избирает не алогическое познание, опрокидывающее сами принципы мышления, но познание внелогическое, позволяющее отойти от строго рационального (и часто оборачивающегося буквализмом и начетничеством) толкования позитивной нормы. Именно на такой метод - 'не формальный, не законнический, но освобождающий человека к живому совестному созерцанию' - по мнению Ильина, должно опираться возросшее на почве православия правосознание русского народа. И славянофилы, и значительная часть пореформенных консерваторов, сходились на том, что правосознание русского народа лучше правосознания любого другого народа способно ощутить обделенность норм того или иного закона 'живой истиной'. Национальному правосознанию приписывалось упрямое отделение законности 'истинной' от законности 'формальной'. Со своей стороны, консерваторы считали такое размежевание и основательным, и насущным. Отсюда в их публицистике на юридические темы постоянное сталкиваются и чуть ли не наделяются свойствами антонимов два этимологически близкие понятия - 'право' и 'правда'. В свете всего сказанного может создаться впечатление, что для ПИРК решение дел 'по совести' есть желаемый финал эволюции позитивного права. С теоретической точки зрения - это так25. Постулировав, что противоречие между 'совестью'/'справедливостью' и нормой позитивного права, сигнализирует о себе гораздо чаще, чем это обычно предполагается, ПИРК выдвигает требования к правоприменению (чье выполнение привело бы к преодолению этого разрыва). Если совесть 'овладела разбирательством факта по отношению к его существованию', осуществляемого в судебном заседании, говорит, имея в виду суд присяжных, А.С. Хомяков, то следующим шагом должно быть рассмотрение факта 'в его отношении к нравственности'. Славянофилы возлагали большие надежды на участие в правосудии присяжных, которые, рассматривая дела 'по совести', будут проводниками правды, компенсируя изъяны несовершенного ('фальшивого') права. Причем, как полагал Хомяков, было бы желательным распространить принципы суда присяжных на все судопроизводство. Совесть людская, писал он, должна иметь 'столько же права на разбиратеьство в делах гражданских', сколько она имеет в делах уголовных. Со своей стороны, И.А. Ильин говорит, что вся история права демонстрирует последовательное вытеснение крайнего юридического формализма ('кто убил - да будет убит') более избирательным применением санкций ('кем совершено убийство, разумен или безумен убивший, защищался он или нападал, был зол или нетерпелив?'). По его мнению, конфликт формального и сущностного аспекта права, порождает коренное противоречие 'обязанности юриста' и 'обязанности человека, живущего естественным правосознанием', когда совесть 'в беспомощности оставляет того, кто ведет борьбу за право'. Оппозиция эта, заняв в правовом учении И.А. Ильина место конфликта 'совести' и 'закона' развивает прослеживающийся в ПИРК, начиная со славянофилов тезис об опасности односторонне юридического подхода к окружающей действительности26. Большинство же юристов (людей, имеющих дело с правом по роду своей профессии), подразумевают под правом 'только юридические понятия' и естественное право для них 'суть не больше как фантазия'. Юридическое знание, подобно любому другому специальному знанию, есть зло, когда оно абсолютизируются и когда им отвергается любая картина мира, не совпадающая с закрепленной в нормах закона. Несколько иным, тем не менее, было отношение ПИРК к суду присяжных. Когда в последней четверти XIX века стало очевидно, что этот суд, разбирающий дела 'по совести', выносит решения, подрывающие оберегаемое консерваторами государственное устройство (самодержавие), все они - за исключением части неославянофилов - высказались против этой формы судопроизводства. В издаваемом В.П. Мещерским 'Гражданине' публиковались (анонимно) в качестве передовых статей заметки К.П. Победоносцева о праве и законе, где реформированная юстиция осуждалась за 'помрачение понятий' о 'правде' и 'законности'27. Как только суд присяжных скомпрометировал себя нелояльностью самодержавию, часть консервативных идеологов приступила к обсуждению идеи учреждения наряду с 'формальным' судом - суда 'совестного', где дела решались бы 'не по норме закона, а по совести, в соответствии с представлениями о справедливости'. 'Киевлянину', на страницах которого это предложение было оглашено, возражал редактируемый В.П. Мещерски 'Гражданин', ссылаясь на то, что создание новой структуры 'не практично' и что из этого 'выйдет путаница'. И все же, соглашаясь с основательностью выдвинутой идеи по существу, он дает совет 'просто уполномочить имеющиеся суд не стесняться буквой Закона, когда от этого могут пострадать Правда и Справедливость'. Примерно в том же дузе рассуждает и 'Русский вестник'. Признав, что идея 'совестного суда', существующего параллельно с 'судом по закону' - утопична настолько же, насколько утопична 'идея о замене юридического строя отношений, строем отношений, покоящихся на нравственности', он - опять же в целях того, 'чтобы summa jus не была бы summum injuria' - предлагает на первое время ограничиться 'расширением свободы судейского рассмотрения'. На деле же речь отнюдь не шла об усилении значения в судопроизводстве 'совести вообще'. Далеко не все значимые для правоприменителя (присяжного заседателя, коронного судьи) доводы морально-эмоционального порядка консерваторы признавали достойными нейтрализовывать и перевешивать указание нормы закона, но лишь те, которые предоставляли традиционным ценностям лучшую защиту, нежели позитивная норма. Именно под этим углом должны восприниматься рассуждения, которым с охотой предавались консерваторы - о законности 'душевной' и законности 'формальной'; о юридическом формализме, убивающем 'сердечное согласие', 'любовь' и 'сердечность'; о том, что 'в администрации не должно быть формализма, но должно быть сердечное отношение' и т.д.31 Между тем, как уже говорилось, 'совести', торжествующей в суде присяжных, в таких достоинствах консерваторы отказывали, видя в этих судах проводников 'антигосударственных' тенденций. В результате складывается довольно парадоксальная ситуация, когда в пределах одного и того же идеологического пространства (и даже одного и того же временного промежутка) дебатируется идея создания некоего органа, который решал бы вопросы права, совершенно абстрагируясь от позитивной нормы, и - с другой стороны - не только одобряются правительственные мероприятия по сокращению предметной компетенции суда присяжных, но звучат призывы к еще большему урезанию компетенции ('совесть, ненадежная в политических преступлениях, которые были изъяты из ведения присяжных, не может быть надежн и при рассмотрении дел уголовных')28. Итак, консервативная трактовка феномена права насыщена бинарными оппозициями, где позитивное право противопоставляется 'жизненной действительности', 'совести/справедливости', 'национальному правосознанию" и т.д. Оценка той или иной ситуации сквозь призму этих, обладающих высшим достоинством ценностей, часто не стыкуется (по мнению консерваторов) с оценкой той же ситуации сквозь призму позитивной нормы. Как было показано, творцы ПИРК потратили немало напряженных усилий, чтобы выявить круг случаев, где соображения в пользу игнорирования правовых норм во имя ценностей, принадлежащих альтернативным (политическим и моральным) 'траекториям', перевешивают доводы противоположного характера. Становясь очевидцем столкновения юридических и иных, значимых для человека, требований (от чувства долга перед государством до иррационально-интуитивных влечений), консерватор нередко берет сторону последних. Источником доказательств относительности права оказывается противопоставление ему базисных аксиологических величин ('жизнь', 'справедливость', 'народное чувство'), чуждых, в отличии от права, какой бы то ни было релятивности. Если затрагивать объективную сторону амбивалентного отношения к праву, то ее, в конце концов, предопределяло слабое понимание представителей ПИРК того, что 'характеристика безжизненная абстракция, если под ней имеются в виду формальность права, его абстрагированность от жизненной фактичности (...) относится ко всему праву в целом'. Как совершенно точно указывает В.С. Нерсесянц, такие качества права как абстрактность и формальность 'не только не обесценивают право, правовую норму и т.д., но, напротив, позволяют праву быть формой выражения наиболее существенных сторон человеческой жизни'29. Субъективно же ПИРК хотела, чтобы позитивная норма учитывала (и уж во всяком случае не подтачивала) те формы коллективного и индивидуального поведения, которыми крепится традиционное общественное и государственное устройство, а также поддерживаются привычные способы межгрупповых и межличностных связей. При этом ПИРК определяла тот набор ценностей, императивность которых заведомо превалирует над императивностью позитивно-правовой нормы. Эти, прочно внедренные в консервативное правопонимание, дихотомии не только удерживали носителей консервативного правопонимания от фетишизации юридического метода и абсолютизации правовых норм, но и благоприятствовали различным по своей глубине и масштабам проявлениям пренебрежительного отношения к праву. §2 Возможности правового регулирования В сущности, вся консервативная мысль посвящена ответу на вопрос: 'Над чем властен и над чем не властен человек?' Что касается собственно ПИРК, то она стремится установить пределы действительных возможностей юридико-нормативного метода. Выяснение реального потенциала юридического метода должно было помочь определить те участки государственной, общественной и личной жизнедеятельности, которые правовым нормам регулировать либо не под силу, либо - во избежание вреда - незачем. Право не всесильно и 'рядом с юридическим порядком существует экономический и нравственный порядок, причём с точки зрения государственной каждому порядку должно даваться свое место'30. Консервторы не просто рекомендуют смириться с тем, что 'право не может сделать 'запретное' - неосуществимым, 'обязательное' - неизбежным, 'позволенное' - доступным; оно бессильно поставить человека в положение безвыходной необходимости'31. Они старались выявить те рубежи интервенции права в область экономического, социального и культурного, непреодолимость которых для правоприменителей, должна предопределять их неприкосновенность для законодателей. Если ход рассуждений Л.А. Тихомирова, когда речь шла об обосновании права, по большому счету был схож с высказываниями либеральных теоретиков права, то, при разборе пределов действия правового регулирования, автор 'Монархической государственности' приходит к типично консервативному заключению о том, что они весьма и весьма ограничены. 'Никакое человеческое дело не изъято от ошибок и злоупотреблений и никакие учреждения не могут обеспечить от них'32. Эти слова Л.А. Тихомирова проливают свет на причины неверия консерваторов в чудодейственность институциональных преобразований самих по себе; неверия, заставлявшего высмеивать как наивные и схоластичные упования на спасительность принятия все новых и новых юридических актов. Нельзя, говорит он, рассматривать феномены, покрывающие собой все социальное бытие человечества - 'общество' и 'государственность' - лишь в качестве некой 'организации правовых отношений'. Предлагая не утрировать значение юридической 'оболочки' явлений социальной и тем более духовной жизни, Тихомиров задаёт наводящие вопросы: 'Что поняли бы мы в Церкви, если бы рассматривали бы её с юридической точки зрения, видя в Церкви известную систему построения права? Разве, например, родовой строй возникает как последствие правовых отношений?' Вопросы эти - риторические, поскольку сама их постановка отчётливо обрисовывает точку зрения вопрошающего: ни причины становления государственности, ни последствия ее возникновения не могут быть сведены к сумме юридических отношений33. Конечно, говорит Тихомиров, при 'возникновении государства непременно возникает право', но при этом ни на минуту нельзя забывать, что право 'составляет не цель, а лишь одно из орудий достижения целей, преследуемых обществом при создании государства'. Не оспаривая того, что право есть залог общественного благоустройства, Тихомиров делает выпад против 'умов, воспитанных исключительно на юридических понятиях'. Долг законодателя неустанно окидывать своим мысленным взором контуры домена, который право в состоянии регламентировать. Для этого надо не только выявить объекты, поддающиеся такому воздействию, но и установить те из них, для которых вмешательство средств юридического регулирования - воистину благотворно. Даже не пересекая границы своих объективных возможностей, метод юридического регулирования не свободен от множества изъянов. Доказывая это положение, Л.А. Тихомиров привлекает даже фольклорные материалы, а именно русские народные пословицы, запечатлевшие различного рода дефекты как законотворчества, так и правоприменения. В них показывается как закон, будучи поставлен выше всяких других соображений, нередко без надобности стесняет инициативу человека, а иногда и просто причиняет людям и делу большой ущерб. В восприятии того типа правовой культуры, который нашел свое отображение в пословицах, норма права предстает либо чем-то выморочным и глубоко оторванным от жизни; или же она оценивается отнюдь не по своему содержанию, а по тому, как и кто эту норму реализует. Правосознание русского народа ставит должное применение законодательства в зависимость не от благих намерений законодателя и не от отличающих данный акт юридико-технических достоинств, но от того, находится ли личность правоприменителя 'под властью высшей правды'34. Ограниченность возможностей права, по мнению консервативных мыслителей России, предрешалась несколькими обстоятельствами. Консерватизм был и остается убежденным противником социальной инженерии (в том числе, ее неотъемлемых признаков - расширения сфер, подлежащих правовому регулированию и массированного нормотворчества) как орудия решения общественно-политических проблем. Недаром 'Русскому вестнику' так пришлась по душе речь профессора Лионского университета Гаро, произнесенная им на международном конгрессе криминалистов, о том, что пора отречься от ' сложившегося в XVIII в. представления о всемогуществе закона', и, в том числе, критически пересмотреть 'идею Беккариа о 'мудрых уголовных законах' как лучшем средстве поправить положение человечества', ибо право - не волшебное лекарство, его 'задача лишь защита общественного порядка'35. Отсюда и недоверчивость консерваторов относительно действенности всякого рода общих законоположений, поклонники издания которых сбрасывают со счетов деструктивность, гнездящуюся в природе человека. Зачастую доказательством слабости возможностей права служила ссылка на то, что никакие законы не могут восполнить недостаток моральных добродетелей, без присутствия которых в народе невозможно никакое общественное благополучие, сколько бы законов не принималось36. Хорошо понимая, что проведение любой реформы невозможно без сопутствующего и даже опережающего развития 'инфраструктуры' (т.е. обеспеченности преобразований с точки зрения т.н. 'человеческого фактора'), консервативная публицистика 1870-1890-х и 1900-х гг., без различия оттенков внутри нее, на все лады повторяла, нет ничего беспомощней самих по себе законов - им нужны люди, способные претворить их в жизнь37. Так, М.Н. Катков, размышляя о причинах, обрекших на неудачу все законодательные меры по борьбе с отрицательными последствиями бюрократизации государственного аппарата (волокита, коррупция и т.п.), старается понять, отчего начинания эти не 'перешли в действительнось, свидетельствуя лишь о благих намерениях законодателя'. Ответ же, к которому он в конце концов приходит, сводится к тому, что законодатель слишком 'полагался на силу своих предписаний' и не обращалось за поддержкой к общественным группам, готовых составить альтернативу бюрократии в исполнении возложенных на нее задач38. Мотивы упорного противодействия К.П. Победоносцева институциональным переменам легко могут быть разгаданы, лишь стоит только вслушаться в непрерывные жалобы обер-прокурора на нехватку людей, на дефицит человеческого материала. 'С какой лёгкостью ныне получаются важные общественные должности, сопряжённые с властью! Недоучившийся, неопытный юноша становится прокурором, судьёй, правителем, составителем законодательных проектов!' Эти чувства Победоносцев изливал, в том числе в письмах цесаревичу (своему бывшему ученику и будущему императору Александру III): 'впереди множество новых законов, но, право, приступаешь к ним со стесненным сердцем. Хочется верить в новых людей, а не в новые законы. Их уже столько накопилось, что люди с ними не справятся'. И, спустя три года: 'Не верьте, когда кто станет говорить Вам, что все пойдет само собой в государстве, и что на том или другом положении или законе можно успокоиться'39. В той же тональности звучат сетования на недостаток кадров и у В.П. Мещерского (он, подобно Победоносцеву, тоже имел основания рассчитывать, что строки, написанные им, удостоятся высочайшего внимания). 'Люди будут все те же, на какие бы должности они ни были бы посажены во вновь придуманных учреждениях. Перевоспитание их не может быть сделано новыми законами или учреждениями, которые всегда остаются мертвыми, когда общественная среда не в состоянии поставлять пригодных исполнителей'. Спустя годы Мещерский продолжает стоять на своем: 'Дело не в учреждении, не в букве, не в форме закона, а исключительно в лицах <...> Разве мог бы закон установить близость военного дела к военному министерству или близость флота к морскому министру, если бы каждый из них не был военным и морским человеком?!'40 Коллегa В.П. Мещерского по журналистскому цеху, издатель влиятельной газеты 'Новое время' и видный консервативный публицист А.С. Суворин, схожим образом порицал русских либералов за 'юридические иллюзии', за полное непонимание того, что 'законы и политические учреждения - пустые рамки, которые стоят как раз столько, сколько стоят те личности, которые должны действовать в этих рамках'41. Веским доводом против абсолютизации роли права служило также указание на фактическую неподвластность методу юридического регулирования целого ряда областей человеческой деятельности. Интересно, что М.Н. Катков, подчеркивавший, что 'общественные формации не создаются предписаниями закона', в критике узкоюридической трактовки социально-экономических явлений неожиданно смыкается со своим идейным антиподом - К. Марксом. Развитие общества есть результат продолжительного и сложного процесса, его вершит история и его 'нельзя переделать уставами'. При попытках подобного вмешательства 'терпит только устав', т.е. норма, не воспользовавшаяся 'живыми элементами того общества, для которого она написана', остается ввиду этого мёртвой буквой. Право не может внедрить в жизнь то, к претворению чего более приспособлены иные нормативные системы (религия, мораль, отдельные виды социальных взаимосвязей). К.П. Победоносцев отмечает в этой связи, что когда из лозунга 'Свобода, равенство, братство', попытались 'сделать формальное право, связующее народ между собой и с правительством во внешних отношениях', то этот благородный призыв не мог обернуться ничем иным кроме 'роковой лжи'. Не случайно, отказавшись считаться с естественными ограничителями влияния юридического на социальное, Французская революция явила собой потрясающий пример мутации 'идеального закона любви и терпимости, сведённого на почву внешней законности, в закон насилия'42. Убеждая в скудости тех рычагов воздействия на социально-экономические процессы, которыми располагает право, А.С. Хомяков обращается к генезису института крепостного права в России. Несмотря на то, что 'крепостное состояние крестьян превращалось в рабство' (т.е. в состояние, противное самим азам христианского вероучения), законодательство неизбежно 'должно было допустить и даже утвердить или, более того, закон не мог ни выследить, ни обуздать' исторически предзаданное течение этого процесса, создававшего сперва обычное, а потом и узаконенное крепостное право43. Сомнение в том, что правовые договоренноси сами по себе способны существенно влиять на межгосударственные отношения, также никогда не покидало ПИРК44. Международное право. Будучи убеждена, что важнейшие вопросы международных отношений решаются - так или иначе - силовыми средствами, лишь оформляемыми юридическими процедурами, она отказала в доверии идее создания международной полиции и международной юстиции45. Под сомнение была поставлена и эффективность международно-правовых механизмов контроля за исполнением принятых на себя государствами обязательств по разоружению, в связи с чем критике подверглись пытавшиеся доказать обратное профессор Петербургского университета Ф.Ф. Мартенс (статья в 'Revue de Droit international et de Legislation compareй') и его коллега из Лионского университета, профессора А. Сушон (статья в 'Revue generales de Droit international public'). 'Гражданин', редактируемый В.П. Мещерским, иронизировал о напрасности стараний жрецов юридической науки, ибо идея разоружения химерична не только для кон. XIX столетия, но и век спустя напрасно было бы ждать момента, 'когда бы государства вдруг захотели бы разоружиться'46. Вместе с тем консерваторы считали возможным сотрудничество между отдельными государствами по правовым вопросам не гуманитарного, а так сказать, репрессивного характера. Например - в деле розыска и выдачи преступников. Но особенности консервативного правопонимания и здесь давали о себе знать. Так, журнал 'Русское обозрение', где много публиковался (а затем превратился в его фактического редактора) Л.А. Тихомиров, считал 'лжегуманностью' то, что обыкновенно выдаче подлежали, во-первых, лишь обвиняемые в совершении умышленных преступлений, а, во-вторых, только в совершении таких деяний, которые признавались преступными и в том государстве, с которым Россия заключила конвенцию о правовой помощи47. Мечта о получении Россией Константинополя, красной нитью проходящая сквозь внешнеполитическую концепцию неославянофилов, заставляет Н.Я. Данилевского наотрез отказать в 'историческом праве' на этот город не только Османской империи, но и Греции. Во-первых, 'восточно-римская империя по причине малочисленности греческого элемента никогда не была греческой в этнографическом смысле этого слова'. Во-вторых, затрагивает Н.Я. Данилевский причины более общего порядка, 'историческое право имеет значение, когда оно продолжает корениться в действительных потребностях людей текущего века, продолжает составлять их прирождённое, неотъемлемое право'. При этом им произносятся не утратившие актуальности и по сию пору слова о том, что 'историческое право может ввергнуть мир в настоящий хаос нелепостей, если бы признали проводить его сколько-нибудь последовательным образом"48. И, правда, действительно, трудно не согласиться с Данилевским в том, что претензии отдельных государств на историческое (и, соответственно - территориальное) преемство государствам, давно (или не очень) канувшим в Лету, могут серьёзно осложнить международную обстановку, сделать её взрывоопасной. 'Все эти короны Стефанов, Ягеллонов, Палеологов заслуживают почтительной памяти и доброго слова, пока спокойно лежат в своих могилах'. Впоследствии, однако, выясняется, что нелицеприятный отзыв о праве историческом продиктован отнюдь не заботой о неприкосновенности права международного. Обосновывая неправомерность турецкого владения вожделенным городом, Н.Я. Данилевский пытается оперировать аргументами формально-правового свойства: 'Кто имеет право на Константинополь - если б политические соперничества не заслоняли юридической правды, если б вопросы политические разрешались - подобно юридическим - на основании документов владения?' По мере того, как даются ответы на поставленные вопросы, оказывается, что Константинополь 'составляет в юридическом смысле res nullius (ничейную вещь), предмет никому не принадлежащий' и что претендовать на него может единственно Россия. Почему? По Данилевскому, 'за отсутствием оснований юридических вступают в свои законные права основания утилитарные, предоставляющие обладание тому, кому оно несёт действительную пользу'. Правда, не довольствуясь столь прозаической причиной игнорирования международного права, Данилевский приводит основание более возвышенное: былая столица Византии должна находиться в руках того, 'кто продолжает воплощать в себе идею, осуществлением которой служила некогда Восточная Римская империя'49. Впрочем, и прагматические, и метафизические аргументы зовут к одному - радикальному пересмотру международно-правового status-quo. Скепсис ПИРК относительно целесообразности соблюдения норм международного права приобретает, подчас, характер почти что нигилистический. К примеру, В.П. Мещерский всерьез приписывал пиетету России перед международным правом во время балканской войны 1878-1879 гг. плачевный по своим итогам для империи Берлинский мирный конгресс. Напротив, Германии, по мнению князя, так везло в деле национального объединения оттого, что она 'ни малейшим образом не уважает международное право и даже основывает свою политику на немаскированном непризнании международного права'. Рулевой ее внешней политики - канцлер Бисмарк - 'понял, что можно строить великую Германию посредством неуважения международного права, причем самой полезной союзницей была уважающая международное право Россия'50. В.П. Мещерский не был одинок, подозревая, что интервал между теоретическим и реальным соотношением права и силы в сфере международных отношений довольно велик. И других идеологов консерватизма терзали сомнения насчет пользы, приносимой государству скрупулезным соблюдением международного права. Л.А. Тихомиров, например, в тоне, близком к категорическому, заявляет: 'мы взяли Польшу мечом - вот наше право, коему все государства обязаны бытием своим, ибо все составлены из завоеваний'51. Хотя ни Мещерский, ни Тихомиров не говорят открытым текстом про железную необходимость поступаться ради блага государства международным правом, но все же подтекст их высказываний весьма многозначителен. Сходные позиции занимали и не столь известные консервативные публицисты, также приводящие исторические примеры (от древнерусских князей и Ермака до персонажей менее отдаленных времен), призванные подтвердить, что для процветания государства, связывавшегося консерваторами, в том числе, и с его территориальным расширением, куда важнее реальная сила, нежели формальноправовые гарантии безопасности52. Что касается диапазонов 'простительного' пренебрежения правом в отношениях между государствами, то здесь мнения консерваторов расходились. Одни считали допустимым полностью положиться на силу. Другие - указывали на то, что апелляция к грубому насилию в международной сфере носит характер скорее языческий, но никак не христианский. В этом плане примечательная полемика имела место между 'Русским вестником' и 'Русским обозрением'. Когда Болгария сменила свою внешнеполитическую ориентацию с прорусской на прогерманскую, С.С. Татищев - обозреватель 'Русского вестника' и сам бывший дипломат писал, считая Болгарию виновной в предшествующих разрыву русско-болгарских трениях, что Россия 'имеет право смести эту страну с лица земли' и показать, что бывает с теми, кто платит России неблагодарностью. Со страниц 'Русского обозрения' ему сделал внушение Д.Ф. Щеглов, назвавший предлагаемую Татищевым 'острастку' - 'Шемякиным судом'53. Но даже тогда, когда консерваторы одобряли то или иное международно-правовое соглашение, мотивировав это тем, что данная договоренность сочетается с 'духом православия' (как было, например, в случае с Гаагскими конвенциями, установившими правила ведения сухопутной войны), то и тогда они оговаривались, что это соглашение, уже будучи ратифицированным, должно соблюдаться постольку, поскольку его исполнение не вступает в противоречие с ценностями, чтимыми русским народом54. Социальное законодательство. Для ПИРК было аксиомой существование таких разновидностей взаимоотношений людей друг с другом (а также людей - с объектами материального и духовного мира), вторжение права в пределы которых нецелесообразно и даже вредоносно. Часть консерваторов, будучи решительно не согласна с представлениями о социальной 'нагрузке' права, относила к этим заповедным зонам социально-экономические отношения, со II пол. XIX века влиявшими на правопорядок стран Запада55. Любопытно, что здесь можно встретить представителей враждебных друг другу фракций пореформенного консерватизма расходящихся по большинству вопросов внутренней и внешней политики, в частности, неославянофила Н.Я. Данилевского и консерватора-'западника' П.А. Валуева. Первый порицал 'нелепое 'право на труд', который не известно чем бы оплачивался, право, которое придумали, чтобы не назвать страшного слова 'права на землю'...' Второй же доводит до нарочитого абсурда возможное осуществление 'права на землю': 'Раздача земель безземельным крестьянам как бы по праву ведет к раздаче домов бездомным мещанам'56. В целом, согласно точке зрения ПИРК, социально-экономическому законодательству, как никакой другой отрасли права, мешает излишняя торопливось. Здесь более чем где-либо, требуются 'предвидение и реальное отношение к действительности'57. В то же время на суждениях консерваторов о роли и путях правового регулирования комплекса социально-экономических (прежде всего трудовых) правоотношений лежит печать несомненной двойственности. С одной стороны, редактируемые Катковым 'Московские ведомости' - ведущий орган пореформенного консерватизма - обрушились на проект 'Правил о найме рабочих на фабрики" (1887 г.), ставя в вину его составителям, что те, 'разменявшись на юридические мелочи, крайне стеснительные как для рабочих, так и для хозяев', открыли 'широкий простор крючкотворству'58. Немного раньше, на заседании Государственного Совета, К.П. Победоносцевым был встречен в штыки законопроект 'О найме сельскохозяйственных рабочих', вносивший, по его мнению, в 'сельскую, требующую согласия, трудовую жизнь' излишнюю регламентацию, грозя вызвать 'раздражение сельского населения и усиление влияния народившегося деревенского адвоката-ябедника'59. С другой стороны, те же 'Московские ведомости' стремились отыскать ключ к решению рабочего вопроса не в плоскости политико-экономической, а в плоскости чистого администрирования. Так, волнения рабочих объяснялись исключительно нерасторопностью действий заводской администрации и отсутствием вблизи фабрик достаточного количества полиции и судейско-следственного персонала60. Желая усилить репрессивность правительственного курса, 'Московские ведомости' призывали всемерно задействовать путь нормативного регулирования. 'Не без влияния 'Московских ведомостей' в январе - апреле 1876 года Государственный Совет указал на отсутствие разработанной системы взысканий за нарушение договоров о найме и поручил министру юстиции разработать её'61, - отмечает В.А. Твардовская. Рассуждая про ограниченность возможностей права в социально-экономической сфере, консерваторы, по существу, ведут речь о субъективных правах в этой области (вернее - о невозможности наделения индивида социально-экономическими полномочиями). При этом не выдвигается почти никаких возражений против расширения государственных правомочий в той же сфере. Семейное право. Весьма нежелательной представлялась ПИРК правовая регламентация семейно-брачных отношений. Все большее вовлечение светского права в регулировании этой сферы расценивалось русскими консерваторами XIX века как 'оскорбительное для нравственного чувства подчинение любви соизволению мэров, становых или квартальных надзирателей'. 'Семейству свойственно быть управляемому естественным законом', - учит митрополит Филарет, - 'чем сильнее закон гражданский будет вторгаться в семейство, тем слабее будут становиться перед ним внутренние связи семейства и его единство'62. Митрополит рассказывает про древний английский закон, предоставляющий мужу право продажи жены, и с сочувствием раскрывает ту причину, по которой британцы не спешат с этим законом расстаться. Оказывается, причина эта состоит в опасении 'расстроить обаяние власти главы семейства'. Гражданско-правовое регулирование брака отвергалось консерваторами и по соображениям иного рода. Н.Я. Данилевский выстраивает следующую цепочку умозаключений. Если брак уподобляется рядовому институту гражданского права, тогда бракосочетание есть тривиальная сделка, заключаемый между двумя лицами и утверждаемый государством. Государство (точно так же как и при совершении любых иных гражданско-правовых контрактов) 'принимает на себя ручательство за их соблюдение каждой из заключающих сторон, поскольку сторона этого будет требовать, но никак не более'. Ну, а если брачное сожительство - сделка, которую можно расторгнуть по простому желанию супругов, то по тем же основаниям согласного волеизъявления могут быть, в принципе, коренным образом изменены и состав, и цели брака. Гипотетические мутации брачного союза, очутившегося под юрисдикцией государства, могут, по Данилевскому, простираться вплоть ... 'до принятия в супружеское общество третьего лица'. В случая соблюдения условия обоюдного желания состоящих в браке лиц, государственная власть, если она не намерена превысить имеющиеся у неё полномочия, формально не может тому противодействовать. Н.Я. Данилевский, желая отстоять заявленный им тезис, 'конструирует' ситуацию, когда 'брат и сестра, в ответ на указание о противоестественности и безнравственности возможного брачного контракта между ними, победоносно возражали бы, что они сами судьи естественности или противоестественности союза, поскольку вед никакая административная власть не сочтёт себя вправе изменять меню обеда лиц с противоестественными гастрономическими вкусами'63. Вряд ли можно привести более наглядный пример конфронтации ПИРК с либеральным правопониманием, наоборот, видевшим призвание права в скорейшем очищении общественных (в т.ч. семейно-брачных) отношений от табу традиционно-религиозного происхождения. Достаточно полное впечатление о позиции ПИРК по поводу правового регулирования брачно-семейных отношений можно вынести из публикаций, появляющихся в консервативной прессе. Сравнивая регламентацию брака в России и за границей, консерватор приходил к выводу, что 'вопрос о разводе производен от чересчур легкомысленного отношения к возложенным на себя обязательствам <...> в России брачный союз есть таинство - он нерасторжим и таковым должен оставаться', вследствии чего юрисдикция в этих вопросах должна оставаться у церкви. Поэтому консервативная печать призывала не признавать действительность гражданского брака, заключенного за рубежом русскими подданными. Заслужил осуждение проект Гражданского уложения, несколько либерализующий брачно-семейные отношения: 'Закон, расширяющий основания развода, и правило о раздельном имуществе супругов - устанавливает разложение, а не сплочение семьи. К тому же юрисдикция в этих вопросах должна оставаться у церкви.провозглашенное в проекте Гражданского Уложения начало раздельности супружеских имуществ на практике выдержано быть не может'64. По некоторым пунктам брачно-семейного законодательства позиция органов, являвшихся 'рупором' ПИРК, оказывалась еще более непримиримой, чем позиция непосредственно церковной периодики. Так, 'Русский вестник', похвалив позицию одного из изданий такого типа ('Христианское чтение'), подвергает разносу другое ('Церковный вестник'), чье предложение распределить компетенцию по бракоразводным делам между светским и духовным судами (установление оснований развода - за первым; расторжение брака - за вторым) было объявлено 'несостоятельным компромиссом'. Заметим, что и сам 'Русский вестник', провозглашавший, что 'брак есть таинство, а не юридический договор о совместном проживании' - перед лицом реалий секуляризованного общества - не смог удержаться от выдвижеия собственного паллиативного варианта упорядочения статуса разошедшихся супругов. Суть предлагаемого им состояла в узаконении фактически существующего института супружеского разъезда65. Пожалуй, одной из наиболее щекотливых проблем, с которым приходилось сталкиваться авторам, пребывавшим в лоне ПИРК, было упорядочение средствами права отправления религиозных культов. Отдавший изучению этой крайне непростой для пореформенных консерваторов проблемы немало времени, Л.А. Тихомиров полагал, что для 'регуляции вопросов веры нельзя считаться с принципами юридическими, а необходимо исходить из религиозной же точки зрения'. Таким образом, вероисповедная область причисляется им к числу тех, где обстоятельная правовая регламентация в подавляющем большинстве случаев ни к чему66. Как видим, иногда ПИРК вела речь шла о немногочисленности возможностей права как такового67. Иногда же мишенью становился 'правовой порядок', т.е. парламентарный строй - политическое устройство, исключающее надзаконную верховную власть. Консерваторы не были слишком далеки от истины, усматривая 'парламентарные поползновения' не только в требованиях укрепить права, предоставляемые самодержавием своим подданным, дополнительными юридическими гарантиями (о привлечении населения к законодательной деятельности в подцензурной печати не могло идти и речи), но даже в призывах повысить роль правового регулирования в управлении самодержавным государством68. §3 Управление: правомерность и / или целесообразность? Наглядней всего моменты правового нигилизма, присутствующие в ПИРК, дают о себе знать в ее суждениях по поводу роли правового регулирования в административно-управленческих отношениях, контрастно противопоставляющих правомерность и политическую целесообразность ('государственную пользу', 'благо' и т.д.). У виднейших представителей русского консерватизма без труда можно отыскать декларации, отводивших праву в государственном управлении весьма почетное место. Уже в проповедях митрополита Филарета, причастного к формулированию базовой идеологемы русского консерватизма ('православие, самодержавие и народность') мы видим, как право получает оправдание в качестве неотъемлемой принадлежности господствующего порядка, который - ввиду своей традиционности - должен продолжать оставаться господствующим. Закон для Филарета - не более, чем один из рычагов управления, причем и часть (закон), и целое (управление) проистекают от верховной власти царя. Монарх, являясь единственным источником позитивного права, дарует законы, чтобы 'права известного звания <...> были признаны, ответственность была несомненна и личность неприкосновенна постороннему своеволию'. От него же исходит и суд, оберегающий 'правду против обид и неправедных лишений". Иерарх православной церкви делает ударение на обязанности подданных быть законопослушными. 'Воздавай Царю повиновением закону Его, воздавай твоей благонамеренной подсудностью и тем облегчай Ему подвиг доставления сих благ <т.е. закона и управления - А.К.> всем', призывает Филарет69. Люди должны прибегать лишь к установленным действующими законами путям преодоления раздоров: 'Повинуйся начальству, а если находишь себя неправильно отягощенным, ищи защиты или облегчения, по своей нужде, законным путем, не распространяя беспокойство в обществе'70. Образ всевластного монарха, по-отечески пекущегося о населении, у Филарета проецируется на представление о государстве вообще. Отсюда этатистский и патерналистский настрой его правопонимания. М.Н. Катков с жаром писал о своей непреклонной вере в то, что с самодержавием 'вполне совместима та святая законность, без которой не может существовать успешно человеческое общество'. К.П. Победоносцев - профессор юридического факультета Московского Университета - возмущался людьми, с 'убеждением и фанатизмом проповедующими отрицание всякой власти и закона как единственное основание благополучия человеческого, чья главная мысль состоит в том, что все законы и всё действие власти следует уничтожить, так как они мешают единодушию'. Люди эти, подчеркивал Победоносцев, 'воображают, будто, как только люди будут предоставлены сами себе, то между ними воцарится единодушие <...> идея эта совсем не новая и лежит в основании всех анархических учений'71. Обращаясь к будущему императору Александру III (которому, когда тот был наследником, он преподавал законоведение), Победоносцев указывает на то, что 'отступления от закона, не оправдываемые необходимостью, тем особенно грустны, что отнимают бодрость и деятельную силу у многих людей, способных и расположенных к общественной деятельности'72. Примеры заявлений консервативных идеологов, содержащих высокую оценку права, естественно, не исчерпываются теми, что были приведены выше. Но как соотносится идея правомерного управления с другими ценностями аксиологического ряда, который был органичен для русского консерватизма? Как было выяснено выше, присутствие в ПИРК элементов правового нигилизма, предопределялось представлениями о дихотомиях 'полезное"законное', 'справедливое"законное'. Тех, в свою очередь, детерминировали некоторые особенности социальной концепции консерватизма. В отличие от либерального подхода, ПИРК не редуцирует цели государства к некой комбинации индивидуальных целей. Государство, общество и народ предстают здесь целостностями, которые могут иметь собственные интересы, не только не совпадающие с частными интересами, но и порой с этими интересами несовместимыми. Исторически возникнувшие общности, а также преследуемые ими цели (которые надлежит достичь любой ценой - и юридическими, и внеюридическими средствами), должны первенствовать над единицами, в эти общности входящие. Обязанность каждого гражданина - подчиняться государству; обязанность государства - самозащита всеми (в том числе не закрепленными в праве) средствами. ПИРК знает о существовании множества мотивов, побуждающих человека подчиниться одной норме права и пренебречь другой нормой. Часть из этих мотивов, отражающая ценности (принадлежащие преимущественно областям морали и политики), должна приниматься во внимание как законодателем, так и правоприменителем для того, чтобы люди не были вынуждены - во имя верности этим ценностям - совершать противоправные поступки. Одним из таких мотивов, всегда присутствующих в коллективном правосознании и в здоровом индивидуальном правосознании, ПИРК - объявляет 'национальное чувство', патриотизм73. Н.Я. Данилевский, родоначальник одного из ведущих течений пореформенного консерватизма - неославянофильства - с одной стороны, признает, что 'расширением государства, доставлением ему прочности, силы и могущества' политическая деятельность отнюдь не исчерпывается. В ходе этой деятельности происходит еще и 'установление правомерных отношений граждан между собою и с государством, то есть установление гражданской и государственной свободы'. Но решение задач второй группы Данилевский подчиняет решению задач первой группы. Иллюстрируя свою мысль, он ссылается на упорную борьбу немецкого народа с экспансией наполеоновской империи, - несмотря на то, что уровень материального благополучия в государствах-сателлитах Франции, был на голову выше, чем в отстаивающих свою независимость государствах Германии. 'В государствах Рейнского союза личные блага обеспечивались даже лучше, чем в Священной Римской империи германской нации - Наполеонов кодекс, совершенствование формы судопроизводства. Они и нам доставили бы такие гарантии, которые тогдашнее гражданское и общественное состояние России тогда не представляло. Но нам и немцам все это казалось ничтожным в сравнении с честью и свободой национальной'74. Эпохой, открытой Просвещением и Великой Французской революцией, консерватизм был недоволен именно потому, что видел в ней реализацию одних ценностей за счет других; вытеснение ценностями низшего порядка или вовсе антиценностями ценностей высших. 'Индивидуальная свобода' стала утверждаться путем расшатывания 'вековых устоев'. 'Законность' - путем нанесения ущерба 'государственной пользе'. Между тем, ПИРК именно на карательную длань государства возлагает главную ответственность за поддержание общественного порядка. Праву же при этом отводится, как уже говорилось, роль узкоинструментальная. Русские консерваторы - и теоретики, и практики государственного дела - трактуют фактор политически должного ('целесообразность', 'благо' государства, общества, народа) как приоритетный относительно фактора юридически должного. Идеал 'сильной власти'. Попутно выясняется, что ПИРК, с одной стороны, осуждая либерализм за его утилитарный подход к явлениям социальнополитической жизни, с другой стороны - доказывает тезис, который по своей сути не менее утилитарен. Преимущества 'сильной власти' (т.е. власти, нескованной правом) обосновывались тем, что только такая власть может принести пользу максимальному количеству людей, ибо только она может отразить все попытки оказать на нее давление и не стать игрушкой в руках отдельных социальных групп. ПИРК (особенно в дореволюционный период) присуще стойкое убеждение, что альтернативу 'сильной власти', не слишком стеснённой правом, представляет лишь нечто несравненно более ужасное для судеб государственности и народа - анархия75. Можно найти немало подтверждений тому, что центральный политический лозунг русского консерватизма - требование 'сильной власти' (с которой единственно и связывалось благополучие такой страны как Россия) отрицал не только необходимость всеобъемлющей правовой регламентации этой власти, но и вообще ставил под вопрос целесообразность сколько-нибудь значительного применения юридического метода в административно-властных отношениях76. Все это побуждало консерваторов требовать уменьшения массива законодательства вообще. Теистическая аргументация используется тут для решения политических целей - ослабления степени подконтрольности власти правовыми нормами. Примечателен ход рассуждений одного из родоначальников западной консервативной традиции, де Местра: государственное устройство ('конституция' в его терминологии) есть божественное установление, к которому кощунственно применять категорию 'общей воли'. Следовательно, изначально 'конституция' не может быть писаной. Письменная фиксация есть необходимое зло, вызванное 'слабостью или злобой человека'. Но закон ровно ничего не стоит, если он не получает 'дозволения предшествующего и неписаного'. Проводя мысль о положительной связи между зыбкостью государственного устройства и обширностью законодательства, де Местр напоминает тацитову максиму: 'плохое государство многие законы'77. В рамках ПИРК похожие соображения - о желательности как можно меньшего количества законов, чтобы те как можно меньше стесняли власть - чаще всего посещали В.П.Мещерского. Он, утверждая, будто 'чем меньше законов в государстве, тем меньше преступлений и наоборот, чем больше законов, тем больше нарушений' настаивал даже на существовании прямой причинно-следственной связи между этими явлениями (количеству законов отводилась, естественно, роль причины, а росту преступности роль следствия)78. Один из создателей теории 'официальной народности', положенной в идейный фундамент ПИРК - митрополит Филарет - в не переставал в своих проповедях напоинать о возможности 'счастья' государства лишь постольку, поскольку есть сила, оберегающая от 'коварств и насилий', которые раздирают общество, находящееся в 'естественном' - т.е. догосударственном - состоянии. Законы, которые охраняют личную безопасность и собственность частных лиц, сами нуждаются в защите. А ее под стать предоставить лишь обладающему необъятными силовыми ресурсами государству. Чрезмерно лимитируя действия администрации право подрывает тем самым свою собственную опору. Оттого, в случае коллизии 'государственной пользы' и законного личного интереса всегда следует, не задумываясь, вставать на сторону первого. Если же закон будет подрывать государственную мощь, то он будет подкапываться под ту самую силу, которая единственно могла бы оградить его неприкосновенность. Подавляющее большинство государственных деятелей старой России было убеждено, что нет правил, в том числе юридических, без исключений и что 'в делах государственных изъятия необходимы гораздо чаще, чем в кругу частных отношений'79. Лидер консервативной прессы 1870-х-1880-х гг. М.Н. Катков, вскоре после учреждения Дворянского банка, призванного - в соответствии с правительственным предначертанием - улучшить пошатнувшееся материальное положение помещиков, был обеспокоен, как бы в банковской администрации не возобладал 'бюрократизм' (т.е. опасался пунктуального соблюдения установленных правил, пусть даже и весьма льготных для дворянства)80. Установление приоритетности права или государственной пользы предваряется у К.П. Победоносцева утверждением о том, что должному действию позитивной нормы более всего благоприятствует доверие народа к власти. Доверие же это порождается 'определенностью как власти, так и круга полномочий, принадлежащих ей'. Власть, чувствующая всю меру своей ответственности перед нацией, не только не станет колебаться в осуществлении своих прав, но и не будет 'рабски подчиняться букве закона в страхе ответственности, а, напротив, орудовать законом в цельном и разумном его значении'. Нет и не может быть успешного управления без непоколебимой уверенности властвующих в своей правоте. При сознании этого 'власти нечего тревожиться о том, какое она произведет впечатление'. Однако - кивает Победоносцев на управленческий опыт 'великих реформ' должностное лицо, от которого ждут решительных действий, 'в самом законе на каждом шагу встречается с ограничительными предписаниями и искусственными формулами; на каждом шагу ему грозит опасность перейти ту или иную черту из множества намеченных в законе". Закон, вместо того, чтобы усиливать власть (ибо сам без этой силы рискует превратиться в фикцию) - ослабляет ее. Такая обстановка, будучи вдобавок осложнена запутанностью компетенций ведомств, в которой Победоносцев опять же винит 'дробные определения' закона, кончается пагубнейшим для судеб государственности параличом власти. Деморализованная "власть подавляется страхом ответственности в такую минуту, когда не страху, а сознанию долга и права своего надлежало бы служить единственным побуждением и руководством'. В ситуации участившихся революционных выступлений, предшествовавшей убийству Александра II, Победоносцев настаивает на вооружении власти всеми средствами 'быстрой и решительной кары'. Оказавшись лицом к лицу со смутой, власть обязана, наконец-то, вспомнить, что ей одной 'принадлежит право разыскивать, судить и карать'; она не должна из ложно понятой гуманности и пиетета к субъективным личным правам отрекаться от прав, врученных ей для охраны общественного покоя81. 'Там, где нет силы древних учреждений, служащих хранилищами искусства в применении закона, там умножение и усложнение законов превращает их в сеть не только для граждан, но и для самих властей, призванных к применению закона', - передает К.П. Победоносцев свое понимание диалектики взаимосвязи правовой и политической систем. По некоторым сведениям, он вынашивал замысел 'царского совета', состоящего из особо доверенных царю лиц, которые, хорошо зная историю государства и его традиции, могли бы, руководясь соображениями 'державного блага', принимать 'надзаконные' (т.е., по сути - противозаконные) решения. С принятием, по воцарении Александра III, 'Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия' намерениям Победоносцева, казалось, было суждено воплотиться. 'Положение' почти совсем высвободило центральную и местную полицейскую власть из-под какого бы то ни было правового контроля. То, что возможности, предоставленные 'Положением' полиции и жандармерии, толкали эти ведомства на самоуправство и злоупотребелние властью, не могло ускользнуть от славившегося проницательнокритическим складом своего ума К.П. Победоносцева. Спустя несколько лет после введения 'Положения' Победоносцев уже порицает тех, кто полагает, что оно 'ставит генерал-губернатора выше всяких законов'. Но и в данном случае равнение снова берется на интересы не столько права, сколько самодержавия: за законом, каким бы он ни был, стоит авторитет верховной власти, этот авторитет не может не умалять регулярное попрание закона. Отметим, что немало государственных деятелей России (отнюдь не принадлежащих к либералам), допуская ущемление личных прав в экстремальных условиях, тем не менее полагали, что в таком случае 'надо положительно выражать сознание необходимости', т.е. акцентировать чрезвычайность и временность изъятий из закона82. В целом, прочно въевшееся в ПИРК представление о том, что юридическая регламентация (безотносительно к тому, какие отношения являются объектами регламентации) тормозит оперативность действий власти и притупляет эффективность этих действий, подталкивало консерваторов к выводу о желательности свести до минимума случаи, требующие правового урегулирования и, соответственно, сократить, насколько это возможно, массив нормативных актов. К.П. Победоносцеву, уверявшему, будто закон зачастую 'стесняет властей множеством ограничений и противоречивых предписаний, стесняет ту свободу рассуждения и решения, которые необходимы для разумного действия власти', вторит В.П. Мещерский. Попеняв на то, что 'все стеснительные и ограничительные законы имеют одну и ту же участь: рождать лазейки к их обходу', а потому 'рассчитывать на идеальное исполнение закона наивно', он резюмирует: чем больше законов, тем более они подобны 'фикции или мертвой букве, которая только для того и существует, чтобы её обходить'83. На рубеже веков наиболее ярким выразителем этатистско-патерналистского правопонимания был князь В.П. Мещерский. Он ностальгически вспоминал про то, как их, воспитанников Училища правоведения, 'в николаевское время, учили, что главное условие всякого благоустроенного государства есть подчинение всех и каждого законам, властям и законами установленному порядку'. Право обосновывалось им исключительно функциональными потребностями государства: соблюдать законы надо для нормальной работы администрации. 'Произвола и всякого насилия' следует избегать как явлений, вносящих разлад в дела управления, но отнюдь не в качестве того, что унижает достоинство граждан государства. Этот аспект противоправных действий В.П. Мещерский не рассматривает вовсе. Мещерский различал два антиномичных типа правопонимания: положительно оцениваемое им 'чувство законности' и порицаемое 'интеллигентное отношение к праву' (иногда эти типы называются несколько по иному - 'народное сознание законности' и 'юридическое сознание законности'). По мнению князя, подлинная законопослушность и знание законов, которое отличает профессионалов-юристов, далеко не всегда сочетаются друг с другом, иначе 'единственными представителями настоящего чувства законности были бы адвокаты, прокуроры, судьи', чего на самом деле не происходит. Мещерский, понимая под 'сознанием законности' ('чувством законности') то, что в наше время принято обозначать термином 'правовая культура', превозносит правопонимание, которое было присуще народной массе дореформенной России. 'Народное чувство законности есть сочетание сознания греха с чувством страха за наказание. Прежде в народе были ясны представления о добре, зле и о наказании за зло. Кто боялся Бога, боялся из чувства законности; кто чтил отца и мать, чтил их из чувства законности; кто кланялся барину, кланялся из чувства законности; кто беспрекословно исполнял требование полиции, делал это из чувства законности'. В.П. Мещерский не прячет своего неудовольства по поводу отмирания этого архаического правопонимания, и вытеснения его секуляризованным 'интеллигентным отношением к праву', откинувшим страх и перед гневом Божиим, и перед творящим суд и расправу государством. В модернизирующемся обществе эти, импонирующие консерваторам, черты патриархальной правовой культуры день ото дня вытесняются индивидуалистическим правопониманием, во главу угла ставящим личные права и личный интерес. 'Нельзя пройти, - говорит полицейский. Представители народа сейчас же отступятся, а представители культуры сейчас же начнут спорить или упорствовать...' - рисует Мещерский случай из разряда все более и более учащающихся проявлений либерального правосознания. Вывод: 'ни в ком не притуплено чувство законности, как в любом адвокате, ни в одном классе так не слабо оно, как в интеллигентном'. Еще хуже, что и 'в народе теперь - упадок чувства законности, и Божьей (непочтение к родителям) и человеческой (непочтение к властям земным)'. Однако Мещерский, будучи одним из влиятельных идеологов контрреформ 1880/90-х гг., все же не терял надежд на возрождение в массах прежнего правопонимания. Он рассчитывал, что введение земских начальников, объединивших в своих руках судебную и административную власть над крестьянским населением, позволит 'сильной власти начать приучать народ к порядку и прививать ему чувство законности'84. По Мещерскому, для того, чтобы отвечать своему главному назначению - быть орудием управления - закон должен стремиться во всем походить на военный приказ, вплоть до текстуальных характеристик последнего. 'Нужны короткие прямые приказы, а не детально регламентированные, где приказывается и не приказывается, где запрещается и, в примечании, приказание ослабляется, либо делается ряд исключений из установленных правил, где суть приказа замаскирована во множестве пунктов и параграфов'85. Понятно, что требования приблизить структуру и язык законов к стилистике армейских распоряжений, на деле, означали призыв пренебрегать юридической техникой (что, конечно, не могло бы не сказаться на качестве законов). В.П. Мещерский с нескрываемой радостью встретил мероприятие, получившее наибольший резонанс среди прочих контрреформенных акций. Это - введение института земских начальников, в чьих руках была объединена судебная и административная власть над крестьянским населением. Однако, не удовлетворяясь одним слиянием функций, он надеялся, что земской начальник будет для крестьян не просто и судьей, и администратором одновременно, а 'тем, что в военном деле для своих солдат есть отец-командир'. Распоряжаясь своими патриархально-патерналистскими полномочиями, земской начальник, по Мещерскому, должен был оглядываться в первую очередь на 'нравственные обязанности, совокупность которых влечет заботиться о крестьянском быте не только по закону, но по совести и по сердцу'86. Юристы и правление. Если либералы лелеяли надежду справиться с задачей обеспечения социального спокойствия посредством 'невидимой руки' рынка при пассивности связанного правом государства, то консерватизм всегда мыслил разрешение той же проблемы при помощи жестких - а то и жестоких - методов властвования, и всегда с подозрением относился к привлечению юристов к управлению государством. Э. Бёрк напоминал, что юристы, как правило, не обладают знанием человеческой природы и социальных интересов, многосторонним опытом работы в 'практических сферах', пониманием связи внутриполитических и внешнеполитических проблем, одним словом - им невдомек все то, 'что формирует такую сложнейшую структуру как государство'. Заметим, все же, что названные недостатки Берк объясняет 'служением юристов узкому кругу' (предшествовавшим их публичной деятельности). Иначе говоря, Берк не выступает вообще против использования в управлении людей, чтящих закон и владеющих юридической профессией. Он лишь против попадания во власть юристов, до того специализировавшихся в области частного права87. Напротив, у тех представителей ПИРК, кто свято верил, что нежелательные плоды может дать и 'чрезмерное' приложение правового метода к сфере государственного управления, претензии к юристам-администраторам были гораздо внушительнее. Стоявшие же на крайне правом фланге пореформенного консерватизма, мечтали очистить управление не только от юристов, но и высвободить его из 'плена' самого юридического подхода, ставящего во главу угла закон. Опасение вызывали даже общественные организации юристов. Вообще, за исключением славянофильского крыла, консерваторы с нескрываемым подозрением относились к общественной самодеятельности, видя в ней более или менее замаскированное посягательство на единовластие самодержца, которое осуществляла правительственная администрация. С тем большей неприязнью ПИРК подходила к любым формам самоорганизации юристов - людей, воспитанных в убеждении, что закон есть 'последнее слово' государства; людей, не понаслышке разбирающихся в законодательстве; наконец, тех, кто был хорошо знаком с основами правового регулированияы управления. Идеологи русского консерватизма чувствовали, что от юристов, объединенных в общества, съезды, и т.п. - не может не исходить опасность (хотя бы как от источников массированной и компетентной критики правительственных действий) для администрации и, в конечном итоге, для самого принципа самодержавия. В силу сказанного, освещение консервативной печатью юридических съездов, а также иных собраний подобного рода, всегда увенчивались предостережениями против 'ложного представления о значении некого сословия юристов'. Например, в печатавшихся в 'Гражданине' корреспонденциях из Москвы (возможно имеющих своим автором К.П. Победоносцева), где рассказывалось о съездах юристов, проводилась мысль, что такие съезды сплачивают юристов не столько по принципу профессиональной, сколько по принципу идеологической принадлежности и что на них господствуют 'либералы судебного дела'. В этих же целях привлекались и материалы иностранной прессы. Тот же 'Гражданин' перепечатывает статью из 'La Revue de Paris', принадлежащую перу консервативного французского публициста М. Леруа и рисующую корпорацию юристов как новую олигархию, захватившую власть над современным обществом88. В Судебных Уставах 1864 г., реформировавших судоустройство и судопроизводство, консерваторы усматривали источник розни между судами и администрацией. Отстаиваемая органами юстиции автономность от правительства (или, по крайней мере, от администраторов на местах), помноженная на либеральный настрой большинства нового поколения юристов, которое приступило к профессиональной деятельности после принятия Уставов - все это вынуждало ПИРК усматривать в обновленном судебном ведомстве носителя деструктивных начал. На обновленную (и по линии судоустройства, и по линии судопроизводства) юстицию В.П. Мещерский возлагает едва ли не главную толику вины за исчезновение 'обаяния и страха власти'. Гротескно заостряя свою мысль, он пишет: 'Покушения делаются не только посредством динамита, но и другими путями, например судами, пресекать эти пути входит в обязанность стоящих у власти'. Юстиция не должна мешать должностному лицу выполнять правительственные директивы, даже если администратор идет на превышение власти: 'Право и обязанность правительства быть безусловно твердым в недопущении публичного проявления неуважения к тому, что чтит сто миллионов люде, поэтому оно не должно давать посягать суду на то, что должно быть воздано Кесарю'89. Оплот судебной фронды ПИРК видела в Сенате. Неутомимым обличителем Сената 'органа не правительственного, каким он должен быть, а антиправительственного' - выступал В.П. Мещерский. Дерзким вызовом принципу неограниченности самодержавия ему казался, например, запрет подавать прошения на Высочайшее имя о пересмотре кассационных определений Сената. Видя в сенатских кассационных решениях 'подпольное' правотворчество, неподконтрольное верховной власти, Мещерский заклинает правительство пресекать все поползновения Сената 'возвратиться к преданиям 60-70-х гг.', т.е. того времени, когда, по мнению Мещерского, Сенат фактически был 'суверенен' по отношению к высшей власти. Как только пронесся слух о восстановлении порядка ревизий провинциального управления, когда они проводились сенаторами, Мещерский на страницах 'Гражданина' бьет в набат, предупреждая, сколь рисковано доверять проверку действий губернатора такой инспекции, ибо 'сенатор-юрист будет мерить односторонне-юридически'90. Сами суды воспринимались ПИРК глубоко несамостоятельными и ангажированными различного рода группами интересов. В прессе консервативного лагеря то и дело помещаются фельетоны, изображающие тот или иной местный суд (судью) прислужником клик, борющихся за влияние в данной губернии (уезде, городе и т.д.). При тех, в целом, недоброжелательных чувствах, которые консерваторы испытывали по отношению к Правительствующему Сенату, они дружно приветствовали решение общего собрания первого департамента Сената и его кассационного департамента о запрете судьям участвовать в политической деятельности91. Не менее симптоматична отрицательная реакция 'Гражданина' на поручение Комитета министров министру юстиции обеспечить самостоятельность судебных учреждений (1905 г.), пусть даже эту директиву вызвало к жизни стремление избежать таким путем того, что для самодержавия было бы еще более худшим - общенародного представительства92. Ответственность администраторов. То, как консерваторы представляли себе роль, которую призвано играть право в управлении, наглядно иллюстрирует их отношение к проблеме судебной ответственности представителей правительственной адмнистрации. Тем более что именно этот неизменно злободневный вопрос находился на 'переднем крае' идейно-политического противоборства русского либерализма и консерватизма в течение всех пореформенных десятилетий93. При всем своем антибюрократическом настрое в ПИРК нет нетерпимости в отношении чиновников, допустивших злоупотребления властью или преступления по должности. К.Ф.Головин, вспоминая свои встречи в качестве члена комиссии по судебной реформе (в конце 1860-х гг.) с уездными полицейскими исправниками, он отмечает, что их административная распорядительность была связана 'бесконечными формальностями закона'. 'Наш закон, известное дело, опутывает честного человека на каждом шагу, не ставя никаких серьезных препятствий мошеннику', - экстраполирует Головин свои наблюдения на широкий круг регулируемых правом отношений, добавляя, что в управлении 'строгое соблюдение формального закона порой еще вреднее его нарушения'94. По В.П. Мещерскому, проблема взяточничества полицейских чинов есть 'последний по сложности вопрос, если полиция ставится так, что удовлетворяет своему предназначению'95. 'Гражданин' уличал суды в пристрастном отношении к администраторам (прежде всего - полицейским чинам), попавшим на скамью подсудимых по обвинению в совершении должностных преступлений. Пристрастие будто бы выражалось в тенденциозной манере ведения процессов и в необоснованных приговорах. Преследование того или иного чиновника за должностные преступления обычно интепретировалось консервативной печатью как конфликт, злоумышленно разжигаемый судами (прокуратура и следствие принадлежали тому же ведомству, что и суды - министерству юстиции) между ними и правительственной администрацией. Либеральная же пресса обвинялась в надуманном и спекулятивном противопоставлении двух правоприменяющих инстанций - 'справедливой юстиции' и 'творящей произвол администрации', - подливавшем масло в огонь противостояния. При этом предпринимались попытки доказать, что судебный персонал представляет собой среду ничуть не менее криминогенную, чем таковой является полиция: 'пристава за взятку - в Сибирь, а судебный чин за 'займ' у одной из тяжущихся сторон - не несет ответственности'. Суд над администраторами, писал 'Гражданин', не долен превращаться в судилище над администрацией, т.е. системой управления государством в целом. Так, было найдено 'отрадным, что суд в Симферополе по делу о злоупотреблении должностных лиц почти всех оправдал, а полицмейстера подверг замечанию, <...> двадцать лет тому назад это был бы превосходный повод поглумиться над властью'96. На первый взгляд может показаться странным полное согласие 'Гражданина' с предложением либерального юриста Спасского (опубликованного в столь же либеральной 'Юридической газете'), 'называть подсудимыми и сажать на скамью подсудимых только обвиняемых в преступлениях, наказание за которые влечет лишение прав, а остальных - называть обвиняемыми (особенно же тех, кто обвиняется в порядке дисциплинарного производства)'. Однако 'Гражданином' двигали в данном случае отнюдь не правозащитные устремления, но забота о поддержании правительственного авторитета: под обозначенные Спасским критерии подпадали в первую очередь должностные лица, привлеченные к суду за превышение власти. Беспокоясь об ограждения престижа власти, 'Гражданин' предлагал воспретить чиновникам давать показания иначе, как с разрешения своего начальства (причем привлекалось внимание к соответствующему положению дел в Германской империи); прекратить - как подрывающее дисциплину 'копирование процедур общего судопроизводства' (предполагающих формальное равенство сторон) в военном суде; не допускать думских запросов, если они касаются правомерности действий должностных лиц и т.д.97 Консерваторы, конечно, не выступали вообще против того, чтобы администраторы выступали субъектами должностных преступлений. Их - ввиду кажущегося дезавуирования правительственного авторитета - не устраивали администраторы на скамье подсудимых в условиях гласной процедуры судебного разбирательства. Ровно по тем же причинам ПИРК негодовала на оправдательные или кажущиеся непомерно мягкими приговоры, выносимые лицам, находящимся под судом за совершение политических преступлений. 'Правительство должно было отстоять Трепова во что бы то ни стало. А оно, как будто, совсем отступилось от дела', - сообщал будущему царю Александру III, Победоносцев, возмущенный тем, что в оправдание Веры Засулич, стрелявшей в петербургского градоначальника присяжные ссылались на злоупотребления, допущенные последним. Таким образом, решимость ПИРК подчинить принцип законности политической конъюнктуре дает о себе знать и в подходе к проблеме ответственности должностных лиц. Свое законченное выражение идея конфронтационности интересов государственной власти и права получает у В.П. Мещерского. Хотя он и признавал привлечение к ответственности за злоупотребления властью 'облагораживающим учреждение и поднимающим его в глазах населения', но все же ждал от расширения правового контроля над управлением (когда речь идет о самодержавном государстве) гораздо более вреда, чем пользы. При этом объектом самых ожесточенных нападок со его стороны стала категория 'законности'. Причем не только в качестве иносказания из либерального лексикона, обозначавшего конституционный режим, но даже в смысле безусловного соблюдения законов самодержавного государства. Этот закулисный вдохновитель контрреформенного курса предостерегал от положения вещей, при котором 'люди говорят себе: буду держаться строго буквы закона, не больше и не дальше'. Точное следование закону, убеждал князь, приводит к тому, что 'дело идет по механическим приемам, нужды скрыты <...> и немыслима сколько-нибудь ясная программа'. Отталкиваясь от, в общем, бесспорного положения, гласящего, что 'несоответствие законов нормальному течению государственной жизни сказывается распадением государства' и от утверждения несколько более дискуссионного - о том, что таким 'нормальным' для России состоянием является режим авторитарный ('сильная власть', 'твердый порядок' и т.д.), Мещерский заключал, что во имя усиления власти нужно и можно жертвовать соображениями правомерности. Когда в одном из некрологов, посвященных памяти убитого революционером-террористом министра внутренних дел Д.С. Сипягина, князь натолкнулся на слова о 'стремлении покойного к строгой законности', то воспринял эти строки не дежурной фразой, не штампом ритуальной похвалы, но чем-то явно дискредитирующим деятельность покойного. Администраторы не должны быть опутаны тенетами 'анормальной законности', тем более это относится к верховной власти, которая сама есть источник закона98. То представление о законности, которое поднимали на щит чины реформированного судебного ведомства и которое сводилось к 'подчинению одному тексту закона' претило В.П. Мещерскому - по ряду немаловажных (для него) причин. Во-первых, источником закона является верховная власть (самодержец), стоящая выше закона. Во-вторых, помимо закона существует 'государственная политика, то есть пользование законами в смысле известных государственных задач'. При такой трактовке понятие 'твердое исполнение закона' и понятие 'твердая власть' оказываются чуть ли не взаимоисключающими. Мещерский и сам не таит, что отказ от второго во имя первого ему глубоко антипатичен. 'Мыслимо ли противопоставлять закон власти? Закон пишется людьми и разными спасовичами <имеется в виду В.Д. Спасович, либеральный адвокат - А.К.>, толкуется чрезвычайно лукаво и разнообразно, а твердое направление во всех этих уклонениях может дать только твердая власть'. Все это вместе взятое побуждало Мещерского требовать от 'высшего в русском государстве учреждения, дающего тон всей совокупности исполнителей закона в государстве' - Сената - и тогда, когда им толкуется закон, и тогда, когда им контролируются действия правоприменяющих органов, не довольствоваться 'строго юридическим образом мыслей', но считаться и с правопониманием всех сословий (а не только правопониманием профессиональных юристов), и с соображениями правительственного авторитета. Мещерский без обиняков говорит, что квалификация административного распоряжения как 'произвола, всякий раз, когда тот является для отмены какого-либо закона' выглядит справедливой лишь в теории, а по существу оторвана от потребностей 'русской жизни'. Как-то, в одном из своих ежедневных обзоров в 'Гражданине' он, не жалея саркастических красок, рассказал о некоем администраторе, занимавшем кресло губернатора. На вопрос офицера полиции о том, как поступить с участниками крестьянских волнений, этот губернатор предложил 'принять все меры к прекращению беспорядков в строгих пределах законности'. На просьбу уточнить: 'Какие же это меры? Меры внушения или пресечения?' - губернатор, взгляды которого отождествляются Мещерским с взглядами всей либеральной бюрократии, ответствовал: 'Разве мое это дело? Я представляю принципиальное приказание, а на то, чтобы приказание это исполнять есть интеллигентные исполнители'. На протяжении всей своей публицистической деятельности В.П. Мещерский с пылом убеждал, что невозможно управлять империей по-настоящему (т.е., если прибегать к его лексике - водворить твердый порядок), заглядывая только в имеющиеся законы и не отступая от них ни на шаг. Свои симпатии князь всегда отдает тем администраторам, кто воплощал 'сильную власть' (в специфическом крайнему консерватизму понимании этого термина), пусть даже ценой конфликта с законодательством. В передовых статьях издаваемой Мещерским газеты 'Гражданин', а также в публикуемых там очерках, фельетонах и корреспонденциях с мест, бичевались 'тайные советники' - чиновники-либералы, 'преследующие судебной ответственностью за нарушение формальности губернаторов, отстаивающих силу самодержавия'99. Огульно ссылаясь на положение дел в 'Англии или Германии', князь утверждает, что там-то 'высшая правительственная власть смогла бы отстоять своего агента, раз его проступки были не позорящими его преступлениями'100. Не случайно, пребывавший под значительным влиянием В.П. Мещерского министр внутренних дел Д.С. Сипягин - вопреки закону запрещал публиковать отчеты о судебных разбирательствах над полицейскими101. 'Чувство законности' В.П. Мещерский сводит к 'ясным представлениям о правах и обязанностях, возлагаемых гражданскими и уголовными законами на каждое частное <курсив мой - А.К.> лицо, как на члена общества'. В этой дефиниции сразу же бросается в глаза то, что соблюдать законы она обязывает именно частные лица, тогда как лица должностные, стоящие на страже блага государства, от этой обязанности как бы освобождаются. Несмотря на то, что в совершении действий, образующих состав этого преступления, он почти что всегда усматривал похвальное желание проявить 'сильную власть', В.П. Мещерский не призывает снять с должностных лиц, превысивших власть всякую ответственность. Мещерский - против ответственности судебной. В любом случае, чиновник судебного ведомства перед тем, как возбудить следствие по обвинению администратора в самоуправных действиях, должен 'выяснить, насколько буквальное исполнение закона может повредить авторитету того правительственного учреждения, которое должностное лицо изображает'. Преследование (раследование и наказание) должностных преступлений административным путем кажется поэтому предпочтительней судебного. Если губернатор, будучи делегатом правительственной власти во вверенном его попечению регионе, рассуждает: 'служащий, может быть и виноват, но я взыщу с него административным порядком, чтобы не дискредитировать учреждение', то такой губернатор, учит Мещерский, олицетворяет единственно правильное ('государственное') понимание принципа 'законности'. Именно так рассчитывал он избежать разрыва между незыблемым для него принципом ограждения правительственного авторитета и принципом ответственности за нарушение закона102. Забота об очищении управленческих отношений от всего, что хоть как-то могло составить помеху сильной (т.е. несдерживаемой правовыми 'препонами') власти, толкает В.П. Мещерского выступить против обжалования крестьянами в уездный суд решений земского начальника. В допущении самой возможности подобного опротестования ему мерещилось посрамление целого института, который для сельского населения был призван служить зримым воплощением 'сильной власти'. Такое беспрепятственное обжалование действий, более того, способно разрушить в глазах крестьян ореол непогрешимости самодержавной власти (уполномоченного которой они должны были видеть в земском начальнике). Именуя 'софизмом' аргумент, по которому обжалование как таковое ничуть не вредит реноме субъекта, чьи действия оно затрагивает (подобно тому, как, например, авторитет окружного суда не роняет случающееся кассирование его решений), В.П. Мещерский предлагает принять во внимание неоднородность и многослойность правовой культуры. То, что нормально для горожанина-интеллигента, крестьянами неотвратимо будет воспринято как явное и притом безнаказанное оскорбление власти. По всему строю своего мировоззрения крестьянская масса (с которой, в основном, взаимодействует земской начальник), представляет совершенную противоположность контингенту людей, обыкновенно имеющему дела с судами высоких инстанций. В мировоззрении этом укоренена патриархальная связь понятия 'власть' и понятия 'сила', а понятие 'сила' - связана с понятием 'неограниченность'. Сельского мирового судью, бывшего 'функциональным' предшественником земского начальника, не слишком жаловали в крестьянской среде, ибо, пишет В.П. Мещерский, каждый мог оспорить его решения. В идеале, по мнению Мещерского, решения лиц, начальствующих над крестьянством, вообще не должны быть объектами судебного обжалования. Крестьянин, 'на практике убедившись, что жаловаться бесполезно и что решения остаются в силе', поймет, что поставленная над ним власть крепка, зауважает ее и станет покорствовать ей. Между тем, в 'Положении о земских начальниках', при всех его достоинствах, скрыта 'роковая ошибка': на процедуру разбирательства у земского начальника был распространен закон о делопроизводстве у мировых судей 'со всеми непригодными для крестьянского быта формальностями'. Впрочем, по заверению Мещерского, дело можно поправить, коли 'крестьянин начнет видеть, что его жалобы оставляются без последствий' апелляционной инстанцией. Если же, наоборот, решения земского начальника будут отменяться не только в самых экстренных случаях (и, соответственно, крестьяне будут их обжаловать все чаще), то, грозит Мещерский, 'масса увидит, что земской начальник власти правительственной не имеет'103. Как уже отмечалось, особенности крестьянского правосознания служат козырной картой Мещерскому в его нападках на 'формальность, перенесенную из практики мирового судьи и требующую, чтобы земской начальник, при постановлении своего решения, объявлял при этом на основании каких статей закона лицу, коему объявлено решение, предоставляется обжаловать его, с указанием сроков и т.п. подробностей'. Именно правило об обязательном разъяснении возможности и порядка обжалования Мещерский называет главной причиной увеличения жалоб. 'Не будь этой формальности, половина лиц не подавала бы жалоб. Когда каждому объясняется, что можно жаловаться туда-то и в такой-то срок, всякий простолюдин принимает это объявление за прямое указание, а иной и за приказание. Дескать, земской начальник велит подавать на свое решение жалобу, рассуждает крестьянин, понимая по-своему эту формальность'. В конце концов, если уж нельзя отменить обжалование законодательно, то все-таки есть нечто гораздо более согласующееся с доводами политической целесообразности и вместе с тем более адекватное уровню крестьянского правосознания. Стоит только 'предоставить каждому лицу после объявления решения самому узнавать о своих правах по обжалованию, ссылаясь на фикцию закона, что неведением закона никто отговориться не может'. Если 'узнает, хорошо, подаст жалобу, а не узнает еще лучше, решение вступит в законную силу и одной жалобой будет меньше. А затем - постепенно начнут привыкать к возможности обходиться без апелляций'104. Дискуссия о 'законности'. Намерение В.П. Мещерского полностью поработить норму закона административному усмотрению и, в особенности, то, что князь не считал сколько-нибудь нужным скрывать свои вожделения, показались, в конце концов, неуместными 'патриарху' консервативной периодики, 'Русскому вестнику'. Поначалу их спор был скрытым. 'Русский вестник' отрицательно высказывался о тех мероприятиях провинциальных властей, которые находили поддержку на страницах 'Гражданина' за свою 'смелость' и 'не формализм' (т.е. попросту за то, что резоны подлинной или мнимой целесообразности были поставлены превыше указаний закона). Так, 'Русский вестник' раскритиковал получившее одобрение В.П. Мещерского постановление нижегородского земства об обязательных общественных запашках для создания резервного фонда зерна на случай голода, усмотрев в этом распоряжении явный выход за пределы компетенции. Несколько лет спустя 'Русский вестник' приветствовал назначение министром внутренних дел юриста по образованию и предшествующей деятельности И.Л. Горемыкина, а также передачу тюремного ведомства из подчинения МВД в подчинение министерства юстиции, выражая надежду, что Горемыкин устранит 'строевые порядки, которыми слишком многое отдается на усмотрение начальства'. Ни имя самого Мещерского, ни наименование редактируемой им газеты, не были при этом названы, однако не представляло секрета, в кого метил 'Русский вестник', наставляя, что 'законности можно предпочесть справедливость, но никак нельзя предпочитать произвол'. Впоследствии, выведенный из себя советом пренебрегать 'китайскими церемониями' (т.е. установленными законом процедурами), который князь адресовал местным администраторам, 'Русский вестник' стал предъявлять нарекания лично В.П. Мещерскому. Существенно, что 'Русского вестника' раздосадовал не столько как таковой правовой нигилизм Мещерского, сколько понимание того, что рекламируемый князем порядок вещей создаст невыносимые условия для управления страной - 'закон не должен быть мягким, но он должен быть'105. Еще более последовательно против экстремистских перегибов 'Гражданина' выступало умеренно-консервативное 'Русское обозрение'. Оно так же, как и 'Русский вестник', порицало администраторов, превозносимых В.П. Мещерским за 'решительность' в обхождении с законами. Так, было недвусмысленно осуждено 'начинание' черниговского губернатора Анастасьева, de facto присвоившего себе право толковать законы с последующим печатным и циркулярным распространением - в пределах вверенной его начальству губернии - этого толкования как обязательного. 'Русское обозрение' негативно отнеслось и к практикуемой 'Гражданином' перепечатке таких циркуляров. Правда, - вполне в духе ПИРК поясняя, что меры, предлагаемые в этих циркулярах, не только не выдерживают критики с точки зрения законности, но прежде всего сомнительны с точки зрения целесообразности. Уже в другой раз, 'Русское обозрение', заявив о том, что 'должно быть уважение к закону', поспешило отделить свой подход от отстаивания 'законности' либералами, сочтя необходимым указать, что имеет в виду уважение 'не букве закона, а духа его'106. И все же, невзирая на отмеченные выше расхождения, 'Русский вестник', и 'Русское обозрение', и 'Гражданин' выступали единым фронтом против либерального правопонимания вообще и либеральной трактовки 'законности', в частности. Обыкновенно главным оппонентом консервативных изданий был 'Вестник Европы'. Чаще всего толчком к дискуссии служили спорные с точки зрения законности действия какого-либо администратора (как правило, губернатора или примерно того же должностного ранга). Обсуждение этих действий в печати порой перерастало в полномасштабную дискуссию, в ходе которой затрагивалась собственно теоретико-правовая проблематика: содержание категорий 'законность' и 'правомерность'; категория 'целесообразности' и ее соотношение с 'правомерностью' при принятии управленческих решений и т.д. Одним словом, в ходе такой журнально-газетной полемики заявляли о себе различные подходы к вечной проблеме 'Власть и Право'. Нередко вокруг инициаторов дискуссии группировались идейно родстенные издания. Так, позиция 'Вестника Европы' в большинстве случаев поддерживалась 'Русским богатством' и 'Русскими ведомостями'; то же можно сказать относительно солидарности изданий, принадлежащих консервативному стану. Повторим еще раз, что, несмотря на определенные разногласия, существовавшие между консервативными изданиями, в их формулировке проблема 'Власть и Право' зачастую одинаково звучала как 'Власть или Право'. Так, спор между 'Русским вестником' и 'Вестником Европы' по вопросу квалификации действий одесского генерал-губернатора Роопа вылился в дебаты о надлежащем понимании термина 'законность'. 'Мы не можем понимать законность в ее либеральном толковании, т.е. как нечто существующее an sich und fur sich. По здравому смыслу законность есть только путь к достижению порядка' - прокламировал 'Русский вестник', поддержанный 'Русским обозрением'107. Во вторую дискуссию был вовлечен еще больший круг участников, как от либералов, так и от консерваторов. Застрельщиком снова явился 'Гражданина', в одной из публикаций которого без обиняков прокламировалась несовместимость 'законности' и 'самодержавия'. От лица либерального лагеря русской печати на раздавшуюся со страниц газеты кн. В.П. Мещерского манифестацию правового нигилизма ответил 'Вестник Европы'. Надо сказать, что хотя остальные консервативные издания открыто высказали свое недовольство радикализмом 'Гражданина', однако по большей части их мишенью стала та аргументация, которую использовали либералы против В.П. Мещерского. Так, 'Московские ведомости', формально отмежевавшись от одиозной точки зрения 'Гражданина', все же были решительно не согласны с позицией 'Вестника Европы' о необходимости безусловного исполнения законов. С 'Московскими ведомостями' (обратившимися к излюбленному консерваторами противопоставлению 'живых людей' и 'мертвых законов') проявили солидарность 'Русский вестник' и 'Русское обозрение'. Последнее, между прочим, сослалось на то, что 'надо руководиться чувством права и справедливости, а не одним анализом правовой нормы'. Учитывая то, что это указание прозвучало в процессе полемики о роли и месте правовых регуляторов в государственном управлении, становится понятно, какими реальными детерминантами была обусловлена эта, казалось ы чисто методологического свойства посылка, к которой ПИРК питала особое влечение108. В росте юридической грамотности масс (в то время, когда основные тенденции развития законодательства были предзаданы либеральными реформами 1860-70-х гг.) ПИРК - причем не только в лице 'Гражданина' - ощущала угрозу самодержавию. В.П. Мещерский, предлагая утаивать от масс те права, которые им не только полагались по закону, но о наличии которых закон прямо обязывал извещать, по сути дела лишь радикализовал и озвучил то, что смутно сознавалось остальными консерваторами. Это хорошо прослеживается при анализе материалов печатных органов, отображавших 'суммарную' позицию ПИРК. Все они скорее отрицательно, чем положительно, относились как к расширению сети высшего юридического образования путем создания новых учебных заведений, так и к увеличению приема на уже существующие юридические факультеты. 'Гражданин', возражая 'Сибирскому вестнику' (который ратовал за открытие юридического факультета при Томском университете), утверждал, что 'для покрытия нужды Сибири в юристах хватит и выпускников других университетов'. В свою очередь, 'Русский вестник', под благовидным предлогом 'усиления контроля за качеством знаний и поведением каждого студента', призывал сократить набор на юридические факультеты109. Он же развернул кампанию против преподавания основ правовых знаний в рамках среднего образования. При этом, как и в предшествующем случае, была найдена подобающая - отнюдь не обскурантистская мотивировка. По 'Русскому вестнику' выходило, что после введения в гимназический учебный план курса законоведения, включающего в себя элементы философии права, государственного права, уголовного права и уголовного процесса, а также гражданского права и гражданского процесса (за счет сокращения времени, отводимого на преподавание латыни) - 'на юридических факультетах университетов окончательно перестанут учиться и судебное ведомство лишится образованных юристов'. Почему? Да потому, пояснял 'Русский вестник', что дисциплины, пройденные в гимназии 'уже серьезно изучаться студентами не будут, а для изучения римского права не будет хватать знания латыни'110. Сложным было отношение ПИРК к ведущему средству правового просвещения народа - популяризации юридических знаний в различного рода печатной продукции. С одной стороны, консерваторы хотели видеть народ 'законопослушным' (и, соответственно, не могли не желать, чтобы он знал свои обязанности). Это не только заставляло их соглашаться с положением ст. 62 Основных Законов о том, что никто не может ссылаться на незнание закона, но и критиковать данную норму за 'неудовлетворительное указание момента', с которого такое 'знание' считается начавшимся (ст. 62 говорила о моменте получения текста закона 'присутственным местами'). И вот - редкое дело! - 'Гражданин' рекомендует 'взять на вооружение более рациональный французский опыт' считать знакомство с законом состоявшимся с момента его опубликования. По этим же основаниям 'дабы не оставалась праздной буква закона, повелевающая незнанием закона не отговариваться' - консерваторы приветствовали появление общедоступных изданий по юридическим вопросам, если те, являя собой 'азбуку законоведения в вопросах и ответах', занимались 'распространением в народную массу познания законов', . Лучшей формой привнесения правовых знаний в среду более образованную консерваторы считали издания (пусть и неофициальные) самих нормативных актов. Назаначение таких изданий должна быть сугубо практическим, они должны помочь 'поступать сознательно в случаях, так часто встречающихся в жизненной практике' (в этих целях высказывалось пожелание о специальном тематическом указателе, сразу же отсылавшем бы читателя к интересующему его вопросу)111. С другой стороны, ПИРК по меньшей мере настороженно относилась к популяризации в массах процедур, гарантирующих реализацию личных прав (или их неприкосновенность). Отзывы на подобного рода издания пересыпаны желчными репликами ('неудачная попытка популяризировать всем доступные тексты законов', 'верхоглядство в отношении отечественного законодательства', 'пересказ в беллетризованной форме закона' и т.д.). Возмущение консерваторов доходило до точки кипения, когда они обнаруживали в просветительских изданиях по праву, предназначенных для широких слоев населения, моменты явно крамольные с политической точки зрения - 'учение о самодержавии должно излагаться не между прочим, но должно быть предпослано учению о законе как о велении Верховной ласти'112. Таким образом, разбор тех случаев, когда выразители ПИРК считали необходимым за 'законность' вступиться, позволяет ответить на вопрос: какой смысл ПИРК вкладывала в понятие 'законность'? Во-первых, это происходит тогда, когда консерваторы - следуя своей излюбленной идее о бюрократической 'узурпации' полномочий самодержца - ведут речь о важности неусыпного надзора верховной власти за ведомствами, чтобы те не забывали ни о казенном интересе, ни о своей полной подчиненности престолу. Во-вторых, до появления в России выборного законодательного органа 'законность' фигурировала в положительном контексте на страницах консервативных изданий тогда, когда они защищали ее от настоящих или выдуманных покушений со стороны земского и городского самоуправления. Основным побуждением ПИРК в данном случае было не столько желание обеспечить верховенство закона, сколько антипарламентаризм (император - единственный законодатель) и попечением о целостности империи (нормотворческая деятельность местного самоуправления как потенциальный источник сепаратизма)113. Вообще, в целом, для ПИРК дореволюционного периода присущи попытки поставить положительную коннотацию термина 'законность' (проникшую к тому времени в массовое сознание) на службу идеологии самодержавия. Оттого ей было свойственно трактовать почти что любую меру верховной власти, которой устанавливался тот или иной вид контроля в государственном управлении в качестве довода в пользу 'закономерного характера' традиционной формы правления. Так, например, едва только был издан Указ о новом порядке ответственности высшей администрации, как 'Русский вестник' провозгласил его очередным подтверждением того, что самодержавная 'Россия - не страна произвола'114. По тем же причинам, 'Русский вестник' обрушивался на 'односторонность лекций крупнейших представителей нашей юридической науки' профессоров Коркунова, Градовского, Свешникова. Вся их вина состояла в оперировании расхожим, в общем-то, для отечественного государствоведения тех лет, тезисом о том, что 'в отличие от деспотии в самодержавии произвол ограничен законом'. Нет! - возражал 'Русский вестник', самодержавие исключает произвол (ибо не может быть произволом воля верховной власти, пусть даже не оформленная законодательно)115. Идея 'закономерного самодержавия'. Позиция ПИРК по вопросу соотношения юридически должного и государственно-полезного постепенно видоизменялась. Как было показано, часть идеологов дореволюционного консерватизма, не желая признавать соблюдение позитивного закона безусловным критерием правильности административных решений, гневно осуждала 'мертвую теорию закона и законности, по которой судья признает один закон и знать не хочет, чего правительство требует кроме буквы закона, считая себя не чиновником правительства и агентом политики, а блюстителем закона и исполнителем правосудия' и призывала эту теорию 'искоренять из судебной морали'. Иначе говоря, правомерность решений управленческих инстанций (т.е. их точное соответствие закону) тут не признавалась тождественной правоте этих решений. С годами, однако, положение меняется. До появления 'Монархическая государственность' Л.А. Тихомирова русской консервативной мысли не удавалось дать систематизированное изложение своего представления о нише, которую в жизни государства надлежит занять праву. Тем более важно, что ее автору оказывается близка 'прекрасная мысль' Н.М. Коркунова о том, что поскольку государство является силой не внешней и насильственной, а основанной на коллективном внутреннем признании, то 'его принуждения дисциплинируются правом". Ещё в Риме, пишет Тихомиров, 'необходимость править множеством народов выработала понятие права'. О важности юридической грамотности красноречиво говорит и опыт отечественной истории. По Тихомирову, 'масса частных недостатков в управительных учреждениях Московского государства происходила от младенчески невежественного состояния собственно юридических знаний'. Бесспорные преимущества использования нормативного метода при установлении всеобъемлющего контроля государства за обществом приводят Тихомирова к однозначному заключению: 'Во главу действий управительных органов надо поставить законность'116. Нельзя не отметить, что время появления 'Монархической государственности' Л.А. Тихомирова было временем прилива нового интереса со стороны ПИРК к проблеме 'законности'. Это было связано с эскалацией внутриполитической напряженности, предшествовавшей Первой русской еволюции, и - частично - с событиями самой революции (происходившими приблизительно до августа 1905 г., т.е. до принятия решения о созыве представительного органа, т.н. 'Булыгинской Думы'). Именно тогда консерваторы, выдвинув концепцию 'закономерного самодержавия' (причем во многом походящую на конструкцию, разработанную еще Б. Констаном применительно к Франции периода Реставрации), пытались доказать, что строгое соблюдение законов в государственном управлении есть функциональный эквивалент парламентаризму и наилучший выход для России117. На заседании консервативной политической организации 'Русское собрание' один из ее руководителей, приват-доцент Санкт-Петербургского университета Б.В. Никольский делает программный доклад 'Самодержавие как правовой порядок', посвященный 'выяснению истинного смысла понятия правового порядка' и обоснованию 'полной приложимости идей права, законности и порядка к строю неограниченной монархии'. Другой докладчик, как следует из отчета о собрании, 'показал, что все русские государи смотрели на свою власть , прежде всего требуя от органов управления строгого выполнения закона'118. Н.А. Энгельгардт, с энтузиазмом пропагандировавший концепцию 'закономерного самодержавия', настаивал на том, что идея права не противоречит самодержавию, называл противоположный взгляд 'бюрократическим'. Причем в насаждении 'бюрократически-абсолютистского взгляда' Энгельгардт упрекает ... М.М. Сперанского (!)119. Императорский Указ от 12 декабря 1904 г., появившись в русле идеи 'закономерного самодержавия', в свою очередь, оказал влияние на ее дальнейшее развитие. Он обещал предпринять меры по укреплению соблюдения законности в деятельности органов управления. В том числе предполагалось: усилить контрольные полномочия Сената (право приостанавливать издание законов, наделение его правомочиями административной юстиции, предоставление права законодательной инициативы, контроль за законностью министерских циркуляров, обособление должности генерал-прокурора от поста министра юстиции), а также прекратить утверждение законов по 'всеподданнейшим докладам' руководителей ведомств120. Однако после октроирования 'Основных Законов' (1906 г.) модель 'закономерного самодержавия', на которую консерваторы возлагали надежды, что если она и не станет реальной альтернативой парламентаризму, то, по крайней мере, будет идеологическим 'противоядием' конституционалистским идеям, во многом потеряла в их глазах - вместе с утратой актуальности - и свою притягательность. К тому же, в обстановке реакции, наступившей после разгона I и II Государственной Думы, некоторые консервативные идеологи (в частности, В.П. Мещерский) вернулись к своим старым, 'дореволюционным' воззрениям, заявив, что не стоит 'в угоду либерализма менять представление о законности'. Перемене их умонастроений отвечал и правительственный курс, суть которого исчерпывающим образом выразил П.А. Столыпин в своей думской речи по вопросу о военнополевых судах (1907 г.) - 'бывают моменты, когда государство должно встать выше права'121. И.А. Ильин: правовой этатизм. Что касается ПИРК послереволюционного периода, то уроки, преподанные революцией, гражданской войной, диктатурой пролетариата и практикой советского режима 1920 - нач. 1950-х гг., способствовали пересмотру прежнего подхода к критерию правомерности как к чему-то второразрядному в сравнении с критерием политической целесообразности122. Но и здесь переход не был гладким и полным, о чем лучше всего может сказать пример И.А. Ильина. Не вызывает сомнений, что он - этатист, что его трактовка феномена государственности носит черты, которые имплицитны всей политической философии консерватизма. Это органицизм ('государство как целое') и телеологичность ('государство имеет известные задачи'). Причем перед лицом достижения высших государственных целей должно отступать и то, что сам же Ильин именует главной целью права - 'справедливый учет и ограждение интересов всех групп и классов'. Более того, иногда интересы 'политического' и 'правового' (причем 'правового' не только по форме, но и по содержанию, т.е. - 'справедливого') могут оказаться просто-таки взаимоисключающими. Тогда 'последовательное и немедленное проведение справедливости разрушает национальное и политическое бытие народа'123. В работах этого мыслителя подробно рассматривается воздействие патриотизма, национального и государственного ('гражданское чувство'), на индивидуальное правосознание, в особенности на правосознание законодателя и правоприменителя. Звучат предупреждения о недопустимости игнорирования в правотворческой, правоохранительной и правоприменительной деятельности фактора политической целесообразности. Правосознание, не проникнутое патриотизмом, никогда не будет в состоянии придать атомизированной социальной массе то единство правопонимания, которого требует природа государственности. Только патриотический тип правопонимания Ильин готов назвать 'здоровым правосознанием'. 'Государственный образ мыслей', свидетельствуя о верных ценностных предпочтениях человека, требуется (наравне с сугубо 'информационным' знанием о содержании нормы), уже рядовому субъекту права. Тем более, в нем нуждаются профессионалы права - академические ученые и практики. 'Патриотизм должен питать мысль ученого юриста, и наука права должна светить гражданину. Тогда ученый будет иметь доступ к подлинному правовому и государственному опыту, тогда гражданин сделает своё чувство предметно осмысленным'124. И.А. Ильин посредством телеологического по своей природе тезиса о 'державном задании', возложенном провидением на русский народ ('задании', намного превосходящем 'силу и гибкость русского правосознания'), доказывал, что Россия не может позволить себе роскошь слабой власти, каждый шаг которой законодательно прописан и которая, вдобавок, еще занимается тем, что сама пугливо урезает свои законные полномочия. В законотворческом и правоприменительных процессах он придает важную роль 'искусству права', то есть умению создать (и реализовать) норму, продемонстрировав одновременно и юридическую четкость, и чуткость к политическому контексту. Вместе с тем, не переставая быть до мозга костей государственником, И.А. Ильин убежден, что отнюдь не всякое веление власти являет собой - не по названию, а по сущности - норму права. В написанном им конституционном проекте ('Основы будущего Русского государства') одной из статей закрепляется не только долг 'власти в пределах права опираться на силу', но и обязанность государственной власти 'править и повелевать по праву'125. Правовой характер государства, по Ильину, означает отображенную в законодательстве и правоприменении связанность воли государства этическим началом. Государство, издавая законы 'темные и непонятные, несправедливые и мертвые, подрывающие в народе доверие к праву', пробуждает произвол и коррупцию в административносудейском корпусе и, в конечном счете, 'само подрывает свою прочность'. Однако даже правовое государство не может быть полностью застраховано от произвольных акций администраторов. Правосознание человека, говорит И.А. Ильин, должно быть готово провести границу, отделяющую акт права от акта произвола, определив для себя, где 'надлежит повиноваться и где надлежит противопоставить произволу всю мощь правомерного непокорства'126. Представители власти должны подавать пример уважения права, поскольку чиновник, по И.А. Ильину, есть 'первый, кого закон связывает'. Памятуя о том плачевном равнодушии (или просто неприязни), которое в отношении права проявлялось при царизме на всех ступенях бюрократической лестницы, он предлагает 'отмести навсегда представления о том, что закон вяжет обывателя и разнуздывает произвол правителя'. Закон должен связывать всех - 'Государя, министра, полицейского, судью, рядового гражданина'. Примечательно, что если то же требование выдвигалось ещё славянофилами применительно к 'христианскому закону' (т.е. применительно к религиозно истолкованным нормам морали), который 'один и тот же для царя и для подданного', то к середине XX века ПИРК - в лице И.А. Ильина - эволюционировала до распространения этого требования и на закон позитивный, т.е. на сферу собственно права. Там, где власть топчет право, где граждане являются лишь субъектами обязанностей и объектами распоряжений, - нет субъектов права в подлинном смысле этого слова. Здесь государство не справляется с основным своим предназначением: быть политическим союзом, обеспечивающим людям мирное и свободное общежитие127. Главную вину революции И.А. Ильин видит в 'расшатывании народного правосознания, в смешении позволенного и запретного, перепутывании 'моего' и 'твоего', отмене всех правовых норм'. Тот, кто усвоил заповедь, гласящую: 'законы буржуазных стран не связывают революционера', пошел 'за бесправием, а оно только и могло привести к вящей несправедливости'. Беззаконные аресты и произвол советского режима 20-50-х гг. отталкивали Ильина тем именно, что государство, нарушающее свои же установления, пренебрегающее элементарными правовыми нормами, 'систематически подрывало основы правосознания' граждан128. В раздумьях о посткоммунистическом государственном устройстве России И.А. Ильин отталкивался от того, что при смене социально-экономического строя, политического режима (а может быть и формы правления) историческое, географическое и национальное своеобразие страны никуда не исчезнет. Оно будет вновь требовать 'сильной власти'. Однако, порывая с предубеждением, прочно засевшим в головах дореволюционных консерваторов, Ильин исходит из одного: сила этой власти не должна подкрепляться её противоправностью. Разводя сближаемые его предшественниками понятия 'власти сильной' и 'власти безграничной', Ильин утверждает, что государственная власть должна служить народу 'по праву и при помощи права', иметь 'законные пределы, обязанности и запретности <...> во всех своих инстанциях и проявлениях'. Он прекрасно сознавал, что всему сказанному выше уготована участь благих мечтаний, если не будут соблюдены два взаимосвязанных друг с другом условия. Первое из этих условий - государство должно стать субъектом права. Второе условие - народ, разглядев в себе коллективного 'субъекта права, состоящего из множества субъектов права', должен излечиться от застарелых 'язв' своего правосознания. Посткоммунистическая Россия, предвидит Ильин, будет остро нуждаться в прочно поставленной и исправно работающей правовой системе. В составленном им конституционном проекте ('Принципиальные основы Русского государства') Россия определялась, в том числе, и как 'правовой союз'. Предусматривалось, что каждый гражданин наделяется своими 'неприкосновенными правами, своими установленными обязанностями, своими ненарушимыми запретностями'. Этот индивидуальный статус подлежит фиксации в законе и 'ограждению властью и судом'. Более того, 'всякое беззаконие, превышение власти и произвол преследуются', а праву 'подчинены все без исключения, основы правопорядка обязательны для всех'. В текст конституционного проекта И.А. Ильин включает гарантии ключевых прав личности: 'За нарушение прав граждан должностные лица подвергаются гражданской и уголовной ответственности на общем основании, причем, для привлечения их к суду не требуется согласия их начальства'. Ильин надеялся, что России удастся свернуть с пути попрания законных прав на путь их уважения129. Вместе с тем, отдавая дань верованию, бытовавшему среди большинства консервативных течений послереволюционного периода (от евразийцев до основателей НТС) по поводу вероятного выбора Россией 'третьего пути' между большевизмом и парламентаризмом, ему очень хочется, чтобы государственноправовое будущее России являло собой правопорядок, исключающий и 'административный произвол', и 'формальное законничество'130. *** Как видно, ноты правового нигилизма начинают слышаться, когда авторы, входящие в орбиту ПИРК, сталкиваются с ситуациями, где такая ценность как 'законопослушность' оказывается конкурентом - и конкурентом удачливым! ценности более высокого ранга ('справедливость', 'солидарность', 'государственная польза'). Обращенный против 'абстракций' (к их разряду в таких случаях причислялось и право) скепсис, которым авторы ПИРК превосходно владели, был призван оградить высшие ценности от напора ценностей вторичных. То, что обычно квалифицируется как 'правовой нигилизм', есть побочное следствие специфики консервативного восприятия тех ценностей, при помощи которых они обосновывают право. Например, славянофилы обосновывали право апелляцией к ценностям, которые зачастую юридическим же нормам и противопоставлялись ('законы, которым любовь личная уступает, суть не что иное как обязанности, истекающие из её собственной основы, и нарушение их было бы искажением её собственного значения')131. Следовательно, славянофилы, как и пореформенные консерваторы, не были закоренелыми правовыми нигилистами (вроде анархистов, не приемлющих право как таковое). Вероятно, корректней было бы говорить о том, что позитивное право занимало не первое и не самостоятельное место среди ценностей, чтимых ПИРК. При секуляризации и либерализации общественного сознания (и, соответственно, 'девальвации' традиционных ценностей) подход ПИРК к праву, вытекающий из ее аксиологических установок, неизбежно приобретал черты правового нигилизма. Так или иначе, но анализ отмеченных особенностей ПИРК, позволяет лучше понять причины 'запущенной беды российской государственности - пренебрежения правом в пользу высших нравственных соображений'132. Примечания: 1 О проблеме правового нигилиза см.: Туманов В.А. О правовом нигилизме // Советское государство и право. - 1989. - №10. ТумановВ.А. О юридическом нигилизме // Пульс реформ. Юристы и политологи размышляют. - М., 1989. Туманов В. А. Правовой нигилизм в историко-идеологическом ракурсе // Государство и право - 1993. - № 8. Соловьев Э.Ю. Правовой нигилизм и гуманитарный смысл права // Квинтэссенция. Философский альманах. - М., 1990. Соловьев Э.Ю. Дефицит правопонимания в русской моральной философии // Прошлое толкует нас. - М., 1991. Хойман С.Е. Взгляд на правовую культуру предреволюционной России // Советское государство и право. - 1991. - №1. Демидов А.И. Политический радикализм как источник правового нигилизма // Государство и право. - 1992. - №4. Матузов Н.И. Правовой нигилизм и правовой идеализм // Правоведение. - 1994. - №2. 2 См. напр.: Розанов В.В. Еще о гр. Л.Н.Толстом и его учении о непротивлении злу насилием // Русское обозрение. - 1896. - Октябрь. - С.504-505. 3 См.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1888. - № 303. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1892. - № 217. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1892. - № 221. - С.3. 4 Головин К.Ф. Воспоминания. - СПб., 1907. - Т.1. - С.158-159. 5 См.: <Серенький> Ржавые законы // Гражданин. - 1897. - №43. - С.4-5. <Серенький> Разум и жизнь // Гражданин. - 1897. - №94. - С.4-7. <Серенький> Деньги и власть // Гражданин. - 1898. - №4. - С.5-6. <Серенький.> Два преступления и два наказания // Гражданин. - 1900. - №93. - С.4-7; №95. С.3-4; №97. - С.2-5; №99. - С.4-7. <Серенький> В зале суда // Гражданин. 1902. - №19 - С.2-5. См. также: <Летописец> Не уходите в сторону от разума и жизни // Гражданин. 1908. - №89. - С.2-4; №90. - С.4-6. 6 Ильин И.А. О монархии и республике // Собр. соч. - М., 1993. - Т.4. С.309. Он же. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.175. 7 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С. 230-231. 8 См., напр.: Гольмстен А.Х. Правда и милость в гражданском суде // Гольмстен А.Х. Юридические исследования и статьи. - Спб., 1894. Муромцев С.А. Право и справедливость (отрывок из публичной лекции) // Сборник правоведения и общественных знаний. - М., 1893. - Т.2; Ренненкампф Н.К. Право и нравственность в их обоюдном отношении // Архив практических и исторических сведений. - 1860. Тарановский Ф.В. Интерес и нравственный долг в праве. Варшава, 1899. Трубецкой Е.Н. Б.Н.Чичерин как поборник правды в праве // Вестник права. - 1904. - № 3. Валицкий А. Нравственность и право в теориях русских либералов кон.19 - нач.20 вв. // Вопросы философии. - 1991. - № 8. Гулыга А.В. П.Новгородцев: право и мораль едины // Человек: образ, сущность. - Ч.3: Человек и власть. - М., 1992. 9 Хомяков А. С. Англия // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.193. Ильин И.А. Основная задача грядущей России // Собр. соч., - М.,1993. - Т.2. - Ч.1. - С.276-277. 10 Ильин И.А. Основная задача грядущей России // Собр. соч., - М.,1993. Т.2. - Ч.1. - С.277. 11 См.: Хомяков А. С. Письмо в Петербург // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С. 79. Он же. Мнение иностранцев о России // Там же. - С.92. Он же. Мнение русских об иностранцах // Там же. - С. 123-124; Он же. По поводу Гумбольдта // Там же. - С.200. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.388. 12 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.248-249, 253. 13 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.97, 261. 14 См.: Астафьев П. Национальное самосознание и общечеловеческие задачи // Русское обозрение. - 1890. - Март. - С.267-297. Соловьев Вл. Самосознание или самодовольство? // Русское обозрение. - 1890. - Июнь. - С.671-685. Национальный вопрос и философия // Русское обозрение. - 1890. - Июнь. С.842-848. Астафьев П. К спору с Вл.Соловьевым // Русский вестник. - 1890. Октябрь. - С.220-239. 15 Николаев Ю. <Говоруха-Отрок Ю.Н.> Есть ли противоположность между нравственностью и правом? - Московские ведомости. - 1895. - №309. 16 Убийство ведьмы // Русский вестник. - 1896. - Январь. - С.317-318. Современная летопись // Русский вестник. - 1904. - Октябрь. - С.834-835. 18 См., напр.: Гофштеттер Ип. Закон и правосознание народа // Экономист России. - 1909. - №9. 18 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.128, 146. Он же. О русском национализме // Собр. соч., - М.,1993. - Т.2. - Ч.1. - С.365. Он же. О русской идее // Там же. - С.421, 426; Он же. Ставка на количество // Там же. - С.462. Он же. Кризис демократии обостряется // Собр. соч. М.,1993. - Т.2. - Ч.2. - С.201. 19 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.42, 43, 173. Он же. О сильной власти // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.407. 20 Ср.: 'Качества юриста совсем не нужны деревне. Мужику, да и помещику, легче и приятнее иметь дело с честным, здравомыслящим и знакомым с деревней человеком. Юрист же отнесется к жизни свысока, формалистом и педантом...' (Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1894. - № 344. - С.3. 21 Ильин И.А. О политическом успехе (забытые аксиомы) // Собр. соч. - М., 1993. - Т.2. - Ч.2. - С.161. 22 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С. 232-233. 23 Ильин И.А. О православии и католичестве // Собр. соч. - М.,1993. - Т.2. Ч.1. - С.388, 391, 394 24 См.: Ильин И.А. О монархии и республике // Собр. соч. - М., 1993. - Т.4. С.426. Он же. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.22, 89. Он же. О русской идее // Собр. соч., - М.,1993. - Т.2. - Ч.1. - С.422. Сознание того, что при анализе правовых явлений, помимо чисто рациональных аспектов, следует учитывать и иррациональные моменты, начинает на рубеже веков утверждаться и в среде далеких от ПИРК теоретиков права. См., напр.: Кистяковский Б.А. Рациональное и иррациональное в праве // Философский сборник, посвященный Л.М.Лопатину. - М., 1911. 25 См. напр.: Наумов Д. 'Правда' и 'милость' как юридические принципы по воззрению и практике Московского митрополита Филарета // Чтения в обществе любителей духовного просвещения. -1893. - Кн.2. 26 См.: Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С. 420-421. Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С. 66, 212. 27 См.: Записная книжка // Гражданин. - 1885. - №25. - С.1-4. Записная книжка // Гражданин. - 1886. - №17. - С.1-4. 28 См.: Spectator. Законность и сердечность // Русское обозрение - 1895. Апрель. - С.900-916. <А.Ш.> Нечто о сердечности // Гражданин. - 1895. - №93. - С.2. <К.П.> Письма старого правоведа новому // Гражданин. - 1896. - №67. С.7-8. Там же - 1896. - №68. - С.9-10. <Маркиз Аксантегю.> Любовь и право // Гражданин. - 1897. - №34. - С.5-6. <Аладин> Форма заедает... // Гражданин. 1902. - №49. - С.7-8. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1901. - №28. С.1-2. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1903. - №16. - С.2. <Икс> Речи консерватора // Гражданин - 1905. - №47. - С.3. 29 См.: Наша печать // Гражданин. - 1895. - №345. - С.2; Бодиско Дм. Суд по совести и суд по закону // Гражданин. - 1897. - №11. - С.6-8; Там же. - №13. - С.7-9; <Икс> Речи консерватора. О суде по совести // Гражданин. - 1898. №23. - С.7-8. <М> Проект Гражданского Уложения // Русский вестник - 1899. Октябрь. - С.755-765. 30 Нерсесянц В.С.Философия права. - М., 1998. - С.45. 31 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.46. 32 Любимов Н.А. М.Н.Катков и его историческая заслуга. - М., 1889. - С.45. 33 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.33. 34 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.504-506, 605, 614. 35 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С. 249. Вот некоторые из приводимых пословиц: 'Всуе законы писать, если их не исполнять'; 'Не всякий кнут по закону гнут'; 'Нужда свои законы пишет'; 'Строгий закон виноватых творит'; 'Сила закон ломит'; 'Кто заоны пишет, тот их и ломает'; 'Что мне законы, когда судьи знакомы'. 36 Конгресс криминалистов // Русский вестник. - 1902. - Октябрь. - С.741-747. 37 См., напр.: Амвросий, архиепископ Харьковский. Слово о честности // Гражданин. - 1895. - №31. - С.1. Мещерский В.П. Честность // Гражданин. 1896. - №89. - С.3-4. 38 См., напр.: Солынский Святослав. Люди, где же люди? // Гражданин. - 1873. - №40. - С.1077-1080. Комментарий: Рубрика 'Неизбежные размышления'; Где люди? // Гражданин. - 1888. - №202. - С.1. Мещерский В.П. Люди // Гражданин. - 1897. - №25. - С.3-4. Комментарий: От них зависит успех любой законодательной меры. <Игрек> Где люди? // Гражданин. - 1907. - №96. - С.1-2. 39 Катков М.Н. О дворянстве. - М., 1905. - С.26. 40 Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.94. Он же. Письма Александру III. - М., 1925. - Т.1. - С.18, 52. Государственный секретарь А.А.Половцев, соотносит излюбленный тезис Победоносцева, к которому тот не уставал возвращаться - 'учреждения не имеют значения, а все дело в людях' - с регулярно выражаемым К.П. Победоносцевым сожалением о дефиците административных кадров ('Вся беда в том, что людей нету. В других государствах, если министр не хочет принять к исполнению измененного против его воли проекта закона, то легко найти человека, который соглашается принять управление в этих условиях. А у нас, где же эти люди?'); и с доказательством Победоносцевым того, что 'все наши новые законы ни к чему не приведут' ввиду 'уничтожения помещиков и за отсутствием вследствие этого сколько-нибудь образованных и имущих людей в провинции' // См.: Половцев А.А. Дневник. - М., 1967. - Т.1. - С.59, 122, 443. 41 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1883. - №41. - С.2. Он же. Дневник // Там же. - 1892. - №354. - С.3. К слову сказать, наиболее дальновидные из политических противников консерваторов придерживались сходного мнения. Н.А. Милютин, товарищ министра внутренних дел и наиболее выдающийся по своим способностям представитель группировки либеральной бюрократии, полагал, что 'исполнение может исказить и обратить в мёртвую букву лучшие намерения законодателя' (Цит. по: Семёнов Н.П. Освобождение крестьян в царствование императора Александра II. - СПб., 1891. - Т.3. - Ч.3. - С.346.) 42 Суворин А.С. Дневник. - М., 1923. - С.367. От себя добавим, что история российской (советской) государственности, в том числе самая что ни на есть недавняя, подтверждает: есть исторические процессы, которые, ввиду долгосрочности их воздействия на сознание нации (татаро-монгольское иго, крепостное право и т.д.), отложились чуть ли не на 'генетическом' уровне, и, действительно, не могут быть в одночасье 'расчищены' при помощи наисовершеннейшего законодательства. 43 См: Катков М.Н. О дворянстве. - М., 1905. - С.35. Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.105. Ср.: 'Французская революция создала новые права: права свободы, равенства и братства в отрицание тех же прав, созданных христианством <...> Право разрушать то, что большинству толпы не нравится, право насилием добывать то, чего не дают закон и порядок'. (Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1893. - № 266. - С.3.) С этими словами едва ли не текстуально совпадает отзыв И.А.Ильина о событиях февраля-октября 1917 г.: 'В 1917 году левые партии и Временное правительство понесли народу право на беспорядок, право на самовластие, право на захват чужого имущества, т.е. - бесправие, разрушительные, мнимые права'. (Ильин И.А. Собр. соч. - М.,1993. - Т.2. Ч.2. - Почему сокрушился в России монархический строй? - С.96.) 44 Хомяков А.С. Письмо в чужие края о раскрепощении помещичьих крестьян // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.303. 45 О подходах консервативных мыслителей России к международно-правовой проблематике см. также: Грабарь В.Э. Литературно-общественные группировки: эпигоны славянофилов и консерваторы (К.Н.Леонтьев, Н.Я.Данилевский, С.С.Татищев) // Он же. Материалы к истории литературы международного права в России. - М., 1958. - С.366-369. 46 См.: Внутреннее обозрение // Русский вестник - 1894. - Июль. - С.315. 47 См.: Spectator. Вооружение или разоружение? // Русское обозрение - 1891. Июнь. - С.843-857. Наша печать // Гражданин. - 1895. - №102. - С.2. 48 См.: Государственные преступления и выдача преступников // Русское обозрение. - 1890. - Июнь. - С.848-853. Новые законоположения // Русское обозрение. - 1892. - Сентябрь. - С.397-398. 49 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.269-271. 50 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.268, 272. 51 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1885. - № 68. - С.3. 52 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.308. 53 См., напр.: <В.П-н> Штатские мысли о военном деле // Гражданин - 1904. №57. - С.2-4. <Не-дипломат> Дипломаты и неославянофилы // Гражданин. - 1909. - №31-32. - С.6-7. 54 Щеглов Д. Несколько слов о русско-болгарских отношениях по поводу писаний г.Татищев // Русское обозрение. - 1892. - Октябрь. - С.615. 55 См.: Виноградов А.Т. Миролюбие России // Русский вестник. - 1901. Декабрь. - С.531-542. Напротив, либеральные правоведы даже в канун I мировой войны, когда, казалось бы, подтверждались самые худшие предположения консерваторов насчет истинного веса международно-правовых договоров, оставались верны убеждению, что, невзирая на превратности внешнеполитической ситуации, возможности права в деле регулирования межгосударственных отношений и поддержания международной безопасности - действительно велики. См., напр.: Покровский И.А. Сила или право // Юридический вестник. - 1914. - №7/8. 56 См., напр.: Менгер А. Социальные задачи юриспруденции // Записки Харьковского университета. - 1896. - Кн. 3. - Часть неофициальная. 57 См.: Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.238. Валуев П.А. Дневник. - М., 1965. - Т.1. - С.266. 58 Представительство рабочих // Русский вестник. - 1903. - Май. - С. 762-769. 59 См.: Московские ведомости. - 1887. - № 65. - С.1. И это несмотря на то, что в 1876 году при рассмотрении в Комитете министров вопроса о найме рабочих 'решили ограничиться самонужнейшим отрывочным законодательством' // Валуев П.А. Дневник. - М., 1963. - Т.2. - С.340. 60 Половцев А.А. Дневник. - М., 1967. - Т.1. - С.414. Сохранилось свидетельство о крайне отрицательном отношении к государственному регулированию продолжительности рабочего дня, 'стесняющих свободу рабочих', Л.Н. Толстого. (См.: Суворин А.С. Дневник. - М., 1923. - С.147). Парадигма правопонимания, несущая в себе различные оттенки правового нигилизма, сблизила, как видим, людей, придерживающихся противоположных общественнополитических взглядов. См. также: Смолярчук В.И. Л.Н.Толстой о праве и юридической науке // Cоветское государство и право. - 1978. - №9. 61 См.: Твардовская В.А. Идеология пореформенного самодержавия. - М., 1978. С.93-95. 62 Твардовская В.А. Идеология пореформенного самодержавия. - М., 1978. - С. 100. 63 См.: Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.209-210. Филарет (Дроздов), митрополит Московский. Собрание мнений и резолюций. - СПб., 1888. - Т.5. - С.754. 64 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.209-210. 65 См.: Берлинские письма. Кн. Бисмарк и гражданский брак // Гражданин. 1886. - №40. - С.2-4. <Г> Закон и семья // Русский вестник - 1900. - Январь. - С.333-338 <БКВК> И не введи нас во искушение // Гражданин. - 1902. - №38. С.7-8. Статьи о разводе в 'Le Revue et Revue des Revue' // Русский вестник. 1903. - Апрель. - С.704-706. 66 См.: <А.Г.> Развод и разъезд // Русский вестник. - 1900. - Февраль. С.749-756. Духовный или светский суд должен ведать бракоразводные дела? // Русский вестник. - 1901. - Сентябрь. - С.319-321. Руднев М. Церковное судопроизводство по делам о расторжении брака по причине супружеской неверности // Христианское чтение. - 1901. - Т.IX-XI; Русский вестник. 1902. - Январь. - С.264-271. 67 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.484. 68 См., напр: Петербургский 'горох' // Гражданин. - 1898. - №33. - С.6-8. <Русский человек> Века прошли, а разума не прибавилось // Гражданин. - 1905. - №78. - С.2-5. 69 См., напр.: Vox <Говоруха-Отрок Ю.Н.> О социальной анархии и правовом порядке. - Московские ведомости. - 1892. - №136. 'Откровенные' статьи 'Права' // Русский вестник. - 1901. - Ноябрь. - С.382-386. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1902. - №78. - С.2. 70 Филарет (Дроздов), митрополит Московский. Сочинения и речи. - М., 1861. Т.3. - С.221. 71 Цит. по: 'Русская старина'. - 1912. - № 2. - С.353-354. 72 Победоносцев К.П. Письма Александру III. - М., 1925. - Т.2. - С.199. 73 См.: Любимов Н.А. М.Н.Катков и его историческая заслуга. - М., 1889. С.202. Победоносцев К.П. Письма Александру III. - М., 1925. - Т.2. - С.11. 74 На уровне государственной деятельности это проявлялось в тщательном внимании к аспектам 'символического' порядка, вплоть до места подписания того или иного акта. Так, государственный секретарь А.А.Половцев заносит в свой дневник (1892 г.): 'Изготовил меморию о городовом положении... не решаюсь отправить её императору, находя неприличным, чтобы утверждение такого важного общегосударственного закона произошло в какой-то Дании, а не на русской земле'. (Половцев А.А. Дневник. - М., 1967. - Т.2. - С.403.) 75 См.: Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.221, 486. 76 Либеральное крыло русской политической мысли, наоборот, полагало искусственным противопоставление 'сильная власть"анархия', ибо альтернативой первому всегда является власть более умеренная. 77 По признанию директора департамента полиции, А.Н.Лопухина, ввиду отсутствия элементарных понятий о праве политическое мировоззрение большинства администраторов сводится к представлению о том, что 'есть народ и есть власть <...> последняя находится в непрестанной опасности со стороны первого, ввиду чего государственная власть подлежит от этой опасности охране и для осуществления аковой все средства дозволены <...> Охрана государственной власти обращается в борьбу со всем обществом'. (См.: 'Николай II - последний самодержец'. - Берлин, 1913. - С.66). 78 Mestre J., de. Essai sur le principe generateur des constitutions politicues et des autres insitutions politiquеs. - Paris. 1886. - P. 34. 79 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1888. - № 205. - С. 3. 80 Филарет (Дроздов), митрополит Московский. Государственное учение. - М., 1904. - С.27;.Валуев П.А. Дневник.- М., 1965. - Т.1. - С.353. 81 Московские ведомости. - 1885. - № 184. - С.1. 82 Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.90-91, 279. Он же. Письма Александру III. М., 1925. Т.1. С.194. 83 Половцев А.А. Дневник. - М., 1967. - Т.2. - С.142 (запись от 28 февраля 1889 г.). Byrnes R.F. Pobedonostsev: his life and thought. London. 1968. P.313. Валуев П.А. Дневник. - М., 1965. - Т.1. - С.353. Известен и другой случай, когда К.П.Победоносцев поставил соблюдение должной правовой процедуры выше соображений государственной пользы. 'И.Н.Дурново <министр внутренних дел - А.К.> уговаривает Победоносцева содействовать тому, чтобы законопроект <о земских начальниках - А.К.> рассматривался в Государственном Совете полегче на том основании, что ввести закон полагают в виде опыта. На это Победоносцев возражает, что больше сорока лет возится с законами, но никогда не слыхал о том, чтобы законы делились на легкие и тяжелые и что мы будем сидеть в Совете до окончательного рассмотрения закона, но что запретить кому бы то ни было говорить - невозможно' // Половцев А.А. Дневник. - М., 1967. - Т.2. - С.193. 84 Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.90; Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1893. - № 83. - С.3. 85 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1892. - № 282. - С.3; Ср.: 'Чем больше в народе наивной доверчивости, преувеличенных надежд, чем меньше у него образования и характера, тем неустойчивее его правосознание'. (Ильин И.А. Политическое наследие революции // Собр. соч. - М.,1993. - Т.2. Ч.2. - С.246. 86 Мещерский В.П. Дневник.// Гражданин. - 1893. - № 53. - С.3. 87 Бёрк Э. Размышления о революции во Франции - М., 1993. - С.58, 61. 88 См.: <***> Съезд юристов в Москве // Гражданин. - 1873. - №44. - С.11731175; <Москвич> Московская летопись // Гражданин. - 1875. - №23. - С.526-528; Юрьев К. О юридических съездах // Русский вестник - 1900. - Март. - С.315320. Леруа М. Образование судейского сословия // Гражданин - 1905. - №66. С.7-8; №67. - С.10-12.. 89 См.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1882. - №9. - С.3; Он же. Дневник // Там же. - 1882. - № 89. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1883. № 2. - С.3. 90См.: Мещерский В.П. Правительствующий Сенат // Гражданин. - 1897. - №8. С.3-4. Мещерский В.П. О самодержавии // Гражданин. - 1897. - №35. - С.1-3. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1900. - №37. - С.2. <Икс.> Речи консерватора // Гражданин. - 1904. - №17. - С.2-3. 91 См.: <Nemo> Как в суде без суда наказали судью // Гражданин. - 1888. №169. - С.4 // Гражданин. - 1907. - №9. - С.12. 92 См.: Суд и правительство // Гражданин. - 1888. - №212. - С.1. По текущим вопросам // Гражданин. - 1889. - №49. - С.1. <Андрей С-й.> Судья и администратор // Гражданин. - 1895. - №17. - С.2. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1903. - №10 - С.2. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1905. - №52. - С.2. 93 См., напр: Полянский Н. Палладиум произвола // Юрист. - 1904. - С.19071909; Зельницкий А. Превышение власти // Юрист. - 1905. - №25. 94 Головин К.Ф. Воспоминания. - СПб., 1907. - Т.1. - С. 236, 351. 95 См.: Валуев П.А. Дневник. - М.,1965. - Т.2. - С.345; Головин К.Ф. Воспоминания. - СПб., 1907. - Т.1. - С.160; Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1882. - № 78. - С.2. 96 См.: Из под стеклянного колпака // Гражданин. - 1885. - №2. - С.1-2. <Раффо> Заметки прозаика // Гражданин. - 1889. - №277. - С.1. 97 См.: Мысли о военном суде // Гражданин. - 1886. - №14. - С.10-11. Берлинские письма // Гражданин. - 1886. - №59. - С.1-2. Наша печать // Гражданин. - 1895. - №242. - С.2. <Летописец> Переоценка ценностей // Гражданин. - 1907. - №27 - С.4-5. 98 См.: Законность или самодержавие? // Гражданин. - 1896. - №1. - С.1. Два мира // Гражданин. - 1896. - №2. - С.3-4. Вящщая закона // Гражданин. - 1896. - №3. - С.2-3. <Икс> Речи консерватора. О законности. // Гражданин. - 1898. №19. - С.2-3. <Икс> О нашей дисциплине и политическом такте // Гражданин. 1902. - №25. - С.3-4. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1902. - №27. С.4-5. <С> Личность и государство // Гражданин. - 1903. - №48. - С.3. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1903. - №79. - С.1-2; №81. - С.2-3. В 'Гражданине', как правило, передовые статьи (после которых имя автора не указывалось) принадлежали перу В.П.Мещерского. Помимо этого он публиковался под псевдонимом 'Икс' в рубрике 'Речи консерватора'. 99 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1885. - № 72. - С.3. Там же. 1891. - № 6. - С.3.; №158. - С. 3. Там же. - 1892. - № 79. - С.3. Правда, нельзя сказать, чтобы позиции В.П.Мещерского безоговорочно разделялись всеми представителями ПИРК. Иногда между ними завязывались целые дискуссии относительно позволительных - с точки зрения правомерности приемов государственного управления. Так, воронежский губернатор обратился к земским начальникам с речью, где, указав, что 'самостоятельность действий не означает присвоения себе права нарушать законы', напрямую связал распространение подобных идей с пропагандой их в 'Гражданине'. Консервативное 'Новое Время', опубликовавшее эту речь, от себя добавило: 'Орган кн. Мещерского пытается доказать, будто земской начальник имеет главную привилегию - ломать и не исполнять законы'. (См.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1891. - №185. - С.3.) 100 См.: Мещерский В.П. Дневник.// Гражданин. - 1884. - № 16. - С.2. Он же. Дневник // Там же. - 1891. - № 32. - С.3. 101 Победоносцев К.П. Письма Александру III. - М., 1925. - Т.1. - С.119. Суворин А.С. Дневник. - М., 1923. - С. 269 102 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1882. - № 90. - С.3. Там же 1891. - №52. - С.3. Там же. - 1894. - № 294. - С.3. 103 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1891. - №108. - С.3. То, что закон как таковой в глазах В.П.Мещерского был полностью подчинен ценностям политического характера убедительно подтверждает случай, когда Мещерский высказался за должное исполнение закона. Занимая пост стряпчего (следователя) при одной из столичных полицейских частей, он получил задание приехать на дом к одному купцу-миллионеру для допроса, причем его непосредственный начальник обосновал поручение ссылкой на статью закона, разрешавшую 'допрос знатных свидетелей на дому'. Мещерский - сторонник нерушимого первенства дворянского сословия - отказался выполнить предложенное. Причем не столько ввиду 'явной насмешки над законом в виде отступления от него', сколько ввиду того, что 'достоинство власти унижается в угоду денежному могуществу через признание купца знатным лицом'. (Мещерский В.П. Мои воспоминания. - СПб., 1898. - Т.1. - С.115-116.) 104 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1891. - № 108. - С.3. Впрочем, будем справедливы: ощущение второстепенности права относительно запросов того или иного социального объекта - не столь артикулированное, как у консерваторов, но не менее прочное - было присуще и части русских либералов. Разница заключалась лишь в том, что коллективом, от имени которого говорили либералы, было 'общество' или его 'передовые круги', а не 'государство', как у консерваторов (примечательно, что и те, и другие выступали от имени 'народа'). Когда, желая обособить себя и от охранителей, и от радикалов, либералы извещали, что им одинаково овратительны все виды внеюридической расправы - 'самосуд черни' (нападения лавочников-охотнорядцев на студентов) и 'самосуд револьвера' (революционный террор) - М.Н. Катков напоминал, с каким восторгом либеральная печать встретила оправдательный приговор Вере Засулич. 105 См.: Внутреннее обозрение // Русский вестник. - 1892. - Март. - С.408409; Перемены в управлении министерством внутренних дел // Русский вестник. 1896. - Январь. - С.308-310, 318-319; Власть и определенность // Русский вестник. - 1896. - Август. - С.326-332. Впрочем, в одном из ближайших своих номеров 'Русский вестник' давал совет либеральной прессе не слишком обольщаться юридической грамотностью нового руководства и рассчитывать, что МВД начнет 'проводить 'законность' в либеральном понимании'. (См.: Телячьи восторги // Русский вестник. - 1896. Февраль. - С.317-319) 106 См.: Современная летопись // Русское обозрение - 1890. - Апрель.- С.878881. Современная летопись // Русское обозрение - 1890. - Август. - С.855-857. К вопросу о направлении в печати: 'Гражданин' и 'Вестник Европы' // Русское обозрение - 1891. - Апрель. - С.886-893. 107 Столкновение высшей администрации с городским управлением // Русский вестник - 1888 - Август. - С.311-314. Несколько слов нашим возражателям // Русский вестник. - 1888. - Октябрь. - С.339-341; Николаев Ю. <Говоруха-Отрок Ю.Н.> Полемические заметки по поводу 'Юридического вестника'. - Московские ведомости. - 1890. - №11. 'Вестник Европы' о законности // Русское обозрение. - 1891. - Июль. - С. 410-416. 108 См.: Законность и законники // Русский вестник. - 1896. - Февраль. С.309-314. Законность вообще и слово 'законность' на нашем политическом жаргоне // Русское обозрение - 1896. - Февраль. - С.1070-1079. 109 Наша печать // Гражданин. - 1895. - №295. - С.3; Необходимое преобразование // Русский вестник. - 1899. - Апрель. - С.777-781. 110 См.: Упразднение просвещения // Русский вестник. - 1901. - Сентябрь. С.274-275. Либеральная правовая идеология совершенно по иному видела предназначение преподавания правовых дисциплин в средней школе. Ср., напр.: Синицкий Е. Преподавание законоведения и развитие правосознания // Вестник воспитания. 1909. - Т.X. Михайлов П. Правовоспитание и гражданственность // Право. 1909. - №50, 52. 111 См.: Наша печать // Гражданин. - 1895. - №322. - С.2. <Рец.: Л.Ф.Снегирев 'Руководство к познанию законов' (в 4-х кн.). - М., 1894.> // Русское обозрение. - 1894. - Декабрь. - С.1132-1134. <М.Н-в> Библиография <Рец.: 'Полный свод законов Российской империи' (издание ннеофициальное, под ред. Г.Г. Савича в 16 ТТ.)> // Русский вестник. - 1904. - Июнь. - С.756-757. Думается, что теми же посылками факт следует объяснять мысль 'Гражданина' о необходимости введения преподавания законоведения в гимназиях. Очевидно, объем и содержание курса, равно как и возраст учащихся, позволили предположить, что законоведение даст понятие об обязанностях, но не успеет сформировать юридическое мировоззрение как таковое, обладатель которого четко сознает, не только то, что нет обязанностей без прав, но и то, что есть обязанности хотя и законные, но не правые. (Наша печать // Гражданин. - 1895. - №166. - С.2.) 112 См.: <Рец.: Популярно-юридическая библиотека Ф.Павленкова. Спб., 1896/98 ТТ.1-5> // Русский вестник. - 1898. - Ноябрь. - С.297-301. <Рец: Н.М.Дружинин Общедоступное руководство к изучению законов Спб., 1899. Дружинин Н.М. Русское государственное, гражданское, уголовное право в общедоступном изложении. - Спб., 1899. // Русский вестник. - 1899. - Июль. - С.258-261; Курс законоведения для народа. <Рец.: Н.М.Дружинин 'Учительская библиотека. Рассказ о том, как устроили свои общинные дела крестьяне трех грамотных деревень'. - М., 1900.> // Русский вестник. - 1901. - Февраль. - С.556-559. Темой немалого количества фельетонов, помещавшихся в консервативной прессе, были комические последствия скороспелой юридической 'образованности' простонародья. Так, например, в сатирическом стихотворении, принадлежавшем перу редактора 'Русского вестника' В.Л.Величко высмеивалась беседа между двумя лакеями, злоупотребляющими при этом юридической терминологией и неимоверно ее коверкающими. (Величко В.Л. Юристы // Русский вестник - 1903. Июнь. - С.551.) Между тем, если либеральная печать общего характера ('Вестник Европы', 'Русские ведомости' и т.д.) ставила своей целью воспитание юридического мировоззрения как такового, то принадлежащая либеральному направлению периодика специально-юридического характера много места уделяла именно процедурно-процессуальным аспектам защиты личных прав. Ср., напр.: <Nemo> Как и чем можно отстоять на суде свое право (опыт популяризации судебного процесса) // Юрист. - 1903. - №№20, 22-24, 27. 113 См., напр.: <К.> Контроль законности // Гражданин. - 1889. - №144. - С.1, №147. - С.1, №152. - С.1. Закон и думское усмотрение // Русский вестник. 1892. - Март. - С.409-411. 114 Внутреннее обозрение // Русский вестник. - 1890. - Январь. - С.257-258. 115 См.: Профессорское представление о самодержавии // Русский вестник. 1896. - Март. - С.295-296. Ответ 'Вестнику Европы' // Русский вестник. 1896. - Апрель. - С.329-330. Предосудительная полемика 'Русской мысли' // Русский вестник. - 1896. - Май. - С.310-312. 116 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.41, 255, 546. 117 См.: Глинка-Янчевский С. Самодержавие и законность // Новое время. 1905. - №10330. Энгельгардт Н.А. Гарантии законности при самодержавии // Русский вестник. - 1905. - Февраль. - С.828-830. Энгельгардт Н.А. Вечное значение монархического принципа // Русский вестник - 1905. - Март. - С.325329. Теория 'закономерного самодержавия'. Энгельгардт Н.А. Незыблемость закономерного самодержавия // Русский вестник. - 1905. - Июль. - С.358-361. 118 См.: Внутреннее обозрение // Русский вестник - 1904. - Декабрь. - С.789. 119 Энгельгардт Н.А. Русское самодержавие и начало законности, гласности, самоуправления // Русский вестник. - 1905. - Январь. - С.394-397. 120 Работы Комитета министров по выполнению Указа 12 декабря 1904. // Русский вестник. - 1905. - Февраль. - С.842-846. 121 См., напр.: <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1906. - №39. - С.1-2. Гражданин. - 1907. - №20. - С.10-11. 122 Ср.: 'Безымянные политические доносы воспрещаются ... они не могут иметь никаких правовых последствий' (Ильин И.А. О правах и обязанностях российских граждан // Собр. соч. - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.91. 123 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.144. 124 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.158. 125 См.: Ильин И.А. О сильной власти // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.410.; Он же. Кое-что об Основных Законах Российского государства // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.2. - С.83. 126 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.29, 135, 162163. 127 См.: Ильин И.А. О тоталитарном режиме // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. Ч.1. - С.112-113. Он же. Основная задача грядущей России // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.276. Хомяков А.С. Царь Феодор Иоаннович // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.393. 128 См.: Ильин И.А. Политика и уголовщина // Собр. соч. - М., 1993. - Т.2. Ч.1. - С.33-34. Он же. В поисках справедливости // Там же. - С.232. Он же. Основная задача грядущей России // Там же. - С. 271. 129 Ильин И.А. Основная задача грядущей России // Собр. соч. - М.,1993. Т.2. - Ч.1. - С.276. Он же. Кое-что об Основных Законах будущей России // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.2. - С.82-83. 130 См.: Ильин И.А. О сильно власти // Собр. соч. - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.415. Он же. О правах и обязанностях российских граждан // Собр. соч., М., 1993. - Т.2. - Ч.2. - С.90. 131 Хомяков А.С. Письмо к издателю Т.И. Филиппову // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.285. 132 Туманов В.А. Правовой нигилизм в историко-идеологическом ракурсе // Государство и право. - 1993. - № 8. - С. 58. Глава III. Проблема индивида в правовой идеологии русского консерватизма §1 Консервативное человекопонимание Антропологический пессимизм. То, что ПИРК не просто включает в себя антропологическую концепцию, но она составляет ее существеннейшее звено - далеко не случайно. Вопрос о природе человека является центральным пунктом растянувшегося на столетия спора между консерватизмом, либерализмом и радикализмом. Антропология либерализма, адаптировавшая руссоистский тезис о том, что 'человек по природе добр' и объявляющая высшей ценностью совершенно автономную в своих решениях и действиях 'суверенную личность'; антропология радикализма с ее идеалом человека, бросающего вызов традиционным авторитетам - чужды консерватизму. Консервативное человекопонимание, переосмыслив христианское учение о первородном грехе, стоит на том, что большинство помыслов человека социально опасны, а потому его деяния нуждаются во внешнем сдерживании. Представления о человеке у течений внутри ПИРК могли разнится известными нюансами, но у всех них ядром понимания 'человеческого' является сознание ограниченности возможностей человека в сфере политических и экномических инноваций. Консерваторы, избегая допускаемого антропоцентризмом 'круга в доказательстве', никогда не объясняли человека, исходя из него самого же, но описывают человека как часть некоей - социальной или мистической тотальности. Что же, согласно ПИРК, является такой тотальностью, 'растворяющей' в себе индивида? Это (не взирая на наличие спектра мнений, сосуществующих в ПИРК) - либо общность (народ, государство) либо то, что эту общность сплачивает воедино (религия, культурная традиция). Гносеологические особенности ПИРК в большинстве случаев заставляют ее усматривать в опосредованно-выводном характере знаний о чем-либо (а не непосредственно-опытном) - свидетельство недостоверности этих знаний. Именно таким образом надо истолковывать одну из причин той холодности, с которой идеологи русского консерватизма приступали к обсуждению проблематики 'прав человека'. Задаваясь вопросом о субъекте этих прав, они находили, что все элементы, входящие в понятие 'человек вообще', начиная от его 'достоинства' и кончая его 'способностями'- чересчур приблизительны и схематичны. Это хорошо видно на примере взглядов К.П. Победоносцева, недоверчиво внимавшего правозащитным идеям, транслируемых в пореформенную Россиию из Европы. По Победоносцеву, абсурдно превращать общефилософские категории ('свобода', 'равенство', 'братство') в юридически-обязательные права, директивно устанавливаемые государством. Под влиянием просветителей и Французской революции миллионы обывателей стали воспринимать эти слова 'не как воззвание к долгу, но как право своё, то есть состояние, присвоенное этой массе'. В результате совершается насилие над 'живой действительностью' и извращается представление личности о содержании тех реальных правомочий, которые только и могут подлежать закреплению позитивной нормой. Таким образом, ПИРК не согласна видеть в индивиде человека вообще, который уже по одной своей принадлежности к 'человечеству' должен быть наделен 'правами человека' с солидным объемом каждого права и застрахованным от сокращений комплектом этих прав. Во-первых, за человеком как таковым здесь не признают абсолютной ценности. Во-вторых, считают, что субъект права - не абстрактное физическое лицо, но человек с вполне определённой национальной и корпоративной принадлежностью, с конкретными потребностями, стремлениями и ожиданиями. В-третьих, полагают, что всякая конструкция личных прав случайна и произвольна, если она не имеет субстанциональной основы в лице реальной общности, в которую индивид (субъект данных прав) интегрирован. Единство же 'человечества' как некого планетарного целого консерваторам представлялось весьма и весьма эфемерным, ибо человечество не образует и не может образовать солидарной группы, не представляет - в мировом масштабе аналог корпоративной или государственной общности. Вследствии чего у 'человечества' отсутствуют имеющиеся у корпорации или государства правомочия устанавливать своим членам права и обязанности. На этом сходились все выразители ПИРК, от мтрополита Филарета до И.А. Ильина. Гуманистическое человекопонимание консерваторов отталкивало тем, что они видели гуманизм доминирующим в антропологической компоненте большинства идеологий, так или иначе враждебных традиционному социально-политическому устройству. Между тем, были убеждены консерваторы, лишь традиции только и можно доверить определение места, которое подобает занять 'человеческому' и 'индивидуальному'. К.П. Победоносцев ополчается против сконструированности правового статуса личности по гуманистическому ('сентиментальному') шаблону, ибо его изнанка - разрушение статуса, сложившегося традиционно и, следовательно, органически. Подобное происходит и тогда, когда 'девушке говорят: кто тебе докажет, что доля твоя всегда зависеть от других и быть рабой мужчины, <...> разум говорит тебе, что ты равна ему во всём и на всё решительно имеешь одинаковое с ним право'; и тогда, когда 'юноше толкуют: по какой логике обязан ты повиноваться родителям, кто тебе велел уважать их, когда они, по твоему разумению того не стоят?'1 Как было сказано, для ПИРК очевидна 'санитарная' функция государственного принуждения. Эту установку консервативного мышления хорошо передают те параграфы гегелевской 'Феноменологии духа', в которых разбирается диалектика отношений Господина и Раба и где, по сути, обосновывается конструктивная роль насилия. Рабу - человеку массы - под страхом законной кары запрещается проявлять 'личностность', т.е. те из индивидуальных качеств, которые препятствуют выполнению им своих обязанностей. Из многообразия проявлений 'личностного самовыражения' государство должно допускать (посредством формулирования и законодательного закрепления соответствующих субъективных прав) лишь отвечающие интересам высших социальных величин. Насилие оказывается 'началом мудрости', которое способствует переходу к 'общественности' (семья, гражданское общество, государство). Хотя все авторы ПИРК были против гиперболизации значения прав человека (и расширения объема этих прав) как несоответствующих психофизиологическим константам человека, но в рамках данной идеологии наибольшая репрессивность отличала воззрения К.Н. Леонтьева и В.П. Мещерского. Человекопонимание этих авторов, стоящих на крайнем фланге кнсерватизма - было наиболее мизантропично. Современный человек чудился им чем-то вроде эгоистического животного, в котором своеволие уживается со стадностью2. Так, В.П. Мещерский пишет о неистребимой раздвоенности человеческой натуры, когда 'в каждом человеке есть два существа - одно, желающее добра и другое, желающее зла <...> второму выгодно всякое ослушание власти, всякое отдание себя искушению беспорядка и возмущения'. С годами пессимизм его социальноантропологической модели только нарастал: 'Вообще человек зверь, в частности он бывает хуже или лучше зверя' (1888 г.); 'с тех пор, пока я себя помню, я знал, что человек - зверь и зверь лютей всех лютых зверей на земном шаре; человек ужасен не только тем, что он злее всякого зверя, но тем, что мораль свою применяет к своим зверствам и ею оправдывает себя' (1891 г.). Разумеется, такое человекопонимание не позволяло отнести гуманизм, не говоря уже об индивидуализме, к числу ценностей, которые праву следовало защищать и которые должно отражать содержание позитивно-правовых норм. По мнению Мещерского, делать 'культ из фраз о великих правах человека' значит вступить на скользкую и небезопасную стезю, уводящую от истинных - надчеловеческих ценностей3. Репрессивность. В.П. Мещерский высвечивает устремленность 'всей христианской веры столько же на борьбу добра со злом, сколько на вознаграждение делающего благо и наказание творящего зло', ибо 'явления Кары Божией свершаются для вразумления, для устрашения и, в конце концов, для спасения'4. В.П. Мещерский откровенно делился своим кредо: 'Я за свободу разума, но под условием, чтобы она была разумная, а не разгульная. Палка, причем не в нравственном смысле, а именно физическая дубинка Петра Великого, и разумная свобода - это одно и то же, так как первая бьет, вступаясь за последнюю. Разумная свобода требует палки именно потому, что жизнь так слагается: на трех неразумных один разумный. Против этих трех нужна палка, иначе неразумие одолеет разумие и свобода превратится в хаос. Так как люди в массе предпочитают свободу неразумную свободе разумной, подобно тому, как сумасшедшие, заключаемые под строгий надзор в сумасшедшем доме, требуют свободы для своего неразумия, то в обществе должен быть порядок именно как в сумасшедшем доме <...> Как нрушение разумной свободы - так сейчас палка, и трах ею по голому месту, где больно!'5 Не сомневаясь в бесплодности 'либерального' стиля педагогики, князь на протяжении многих лет отстаивал исправительный эффект применения телесных наказаний не только в отношении преступников, но и в отношении воспитанников учебных заведений. 'Гражданин' утверждал, что Россия XX века стоит перед выбором: терпеть 'старорежимное' насилие или предпочесть ему насилие, которое неизбежно будут творить леворадикалы, придя к власти. В интересах населения принять первое, поскольку 'кулак полицейского лучше, чем кулак революционера', и помогать власти бороться со смутой. Иные, нерепрессивные, методы осуществления власти 'Гражданин' попросту не берет в расчет, как не имеющие хоть какую-то перспективу в России, где 'без кулака нельзя'. Помимо общих деклараций крайне репрессивный характер линии, за которую агитировал этот орган, находит подтверждение и в ряде конкретных предложений. В этом плане показательно, например, мнение 'Гражданина' (тесно переплетающееся с его представлениями о месте права в жизни государства) о том, что следует упразднить обязательность 'не имеющего смысла и лишь затягивающего процесс' участия в съезде мировых судей прокурора, если он 'не осуществляет обвинительной функции, а присутствует в качестве юридического эксперта'6. Учитывая сказанное, можно понять природу той репрессивности, которая проявлялась консервативными авторами в вопросах карательной и пенитенциарной политики и в которой получили своеобразную фокусировку все разобранные выше основополагающие черты ПИРК7. Так, репрессивность во многом была предопределена одним из базовых свойств консервативного мировоззрения этатизмом. 'Русский вестник' согласился с мнением профессора Санкт- Петербургского университета Н.Д. Сергеевского о принципах карательной политике допетровского времени как лучших сравнительно с теми, которыми руководствуется Россия последней четверти 19 века, ибо 'политика наказаний в Московском царстве исходила из того, что интересы личности должны стушевываться перед великим государственным делом'8. Черта ПИРК, сводящаяся к тяге криминализовать аморальные (считающиеся таковыми) деяния также усугубляла ее репрессивность. Консерваторы требовали ужесточения наказаний за преступления, в которых помимо их общественной опасности они видели дерзкий вызов ценностным основам традиционного уклада спиритуальным (отсюда - возмущение, что суд проявляет 'немыслимую снисходительность', не делая различия между 'простой' и 'церковной' кражей) и патриархальным (отсюда - возмущение, что суды назначают слишком мягкие наказания, за насильственные преступления, совершаемые внутри семьи, когда должно быть наоборот; негодование на адвокатов, берущихся защищать отцеубийц и матереубийц) и т.д.9 Антропологический пессимизм ПИРК, будучи приложен к плоскости карательной политики, дает о себе знать обращенным к правоприменителю требованием максимально использовать репрессивный потенциал, заложенный в той или иной уголовной санкции. Так, в одной из помещенных в 'Гражданине' заметок, посвященных мерам борьбы с хулиганством подростков, еще не достигших возраста, при котором возбуждается уголовное преследование, содержится настоятельное напоминание мировым судьям (в чьей юрисдикции находились эти дела), что они, отдавая подростков под надзор родителей и опекунов, не забывали бы, что 'согласно ст.1441 Уложения о наказаниях, этот надзор ответственный, т.е. за ненадлежащее его осуществление самих надзирающих можно привлечь к ответственности'10. Недостаточное наказание являлось в глазах считавших 'ослабление уголовного воздействия серьезной угрозой и общественной безопасности, и общественной нравственности' консерваторов - 'крайне печальным фактом'. ПИРК расценивала любой приговор убийце, которым не предполагается, по крайней мере, продолжительный срок каторжных работ (не говоря уже об оправдании лица, совершившего такое деяние), в лучшем случае как прекраснодушие за счет общественного спокойствия, а в худшем случае (особенно при мягких приговорах по делам, в которых консерваторы усматривали политический оттенок) как формально легальная, но по своему существу преступная акция, подрывающая государственную безопасность11. Одной из расхожих претензий, предъявляемых ПИРК суду присяжных, была 'неоправданная мягкость' приговоров, ими выносимых. 'Гражданин', полемизирует в этой связи с 'Новым временем', которое, признавая, что у реформированной юстиции есть изъяны, все-таки настаивало, что дореформенный суд был еще хуже. Напротив, редактируемый В.П. Мещерским орган доказывал, что 'необоснованно оправдательных приговоров у нового суда больше, чем необоснованно обвинительных у дореформенного суда'. Выступая против судов присяжных, консервативная печать обвиняла их в 'лжемилосердии' и 'лжегуманности', которые, в том числе, выражались в 'сочинение обстоятельств, смягчающих вину'. Министр юстиции Щегловитов, один из наиболее убежденных консерваторов среди высшей бюрократии царствования Николая II, в своей речи перед мировыми судьями заявлял, что 'в судах должно господствовать не сентиментально понятое милосердие, но справедливость'. Здесь представляется примечательным противопоставление 'милосердию' не 'правомерности', а наиболее 'эластичной' категории в риторическом инструментарии ПИРК - 'справедливости' (т.е. допускалась возможность судебного решения 'правомерного' и 'милосердного', но не согласующегося с социально-политическими приоритетами и, следовательно, 'несправедливого'). Иными словами, 'справедливое' здесь, на поверку, оказывается маской 'политически целесообразного'12. Иногда ПИРК утверждала, что санкция за многие преступления занижена уже законодателем и совсем 'не отвечает народному представлению' о тяжести данного преступления. Под этим углом зрения некоторые консервативные авторы решались даже на положительный отзыв о суде Линча, 'легализующим народное воззрение на правосудие'. Приветствуя замену прежнего наказания за конокрадство более суровым, 'Русский вестник' обращает внимание на то, что 'конокрад в русской деревни в глазах крестьян то же, что и негр, обесчестивший белую женщину в глазах жителей южных штатов', а потому не отмени законодатель старую санкцию, самосудная расправа крестьян над конокрадом была бы морально оправданной. Объясняя причины нередких в русской деревне 'самосудных погромов', консерваторы - на деле - оправдывали самосуд указанием на причинно-следственную зависимость между ним и 'обилием оправдательных приговоров' или 'ничтожностью налагаемого наказания'. Попутно высказывалось предложение передать юрисдикцию по большей части наиболее распространенных в сельской местности преступлений административной влати (например, земскому начальнику), ибо она 'стоит ближе к крестьянам' и лучше знакома с их правопониманием, чем 'судейские чиновники'13. Не случайно, консерваторы упорно возражали против уничтожения такого вида уголовной репрессии как смертная казнь, бурно откликаясь на попытки поставить под вопрос ее целесообразность и/или правомерность. Выход в свет книги И.С. Дрободари 'Смертная казнь в связи с правом наказания', основной вывод которой сводился к отсутствию у государства права карать смертной казнью, дал возможность юристам и общественности заявить о своем отношении к этому, наиболее тяжелому, виду уголовной санкции. Призыв покончить со смертной казнью нашел поддержку на страницах 'Юридической газеты' в статье присяжного поверенного А. Кремлева и в анонимной брошюре 'Рассуждения Ивана Пасмурного по поводу статьи г. Кремлева'. Этот обмен мнениями не просто не остался незамеченным консерваторами, но вызвал на себя шквальный огонь их критики. 'И зачем эти люди пишут?', - недоумевало 'Русское обозрение'. 'Не поздоровится обществу от такой гуманности прелюбодеев слова', - восклицал 'Гражданин'. Оба издания доказывали неотъемлемое право общества на самозащиту, причем степень суровости мер, принимаемых в рамках такой обороны от преступных действий индивидов, должен быть соразмерен степени серьезности посягательств, вплоть до обезвреживания посягающего путем лишения жизни14. Несколько лет спустя 'Гражданин' гневно порицает Л.Н. Толстого за публикацию статьи 'Не убий никого', где в духе своей идеи о непротивлении злу насилием писатель приравнивал смертную казнь к убийству, узаконенность которого нисколько не меняет его антихристианской сущности15. В целом, специфика аксиологических установок в соединении с пессимистическим человекопониманием, формировали у ПИРК восприятие смертной казни как естественного права государства. Осуществление этого права оправдано тем более, если объектом преступного покушения оказывался один из тех политических институтов, на которых покоится традиционное социально-политическое устройство. Поэтому смерть в подавляющем большинстве случаев должна быть единственным воздаянием за любого рода насильственные попытки изменить форму правления, государственное устройство, плитический режим16. Далее, одним из наиболее эффективных наказаний - как в смысле действенности, так и в смысле экономичности - значительная часть представителей ПИРК полагала телесные наказания. Во множестве публикаций консервативной прессы (иногда даже в передовых статьях) порка защищалась как санкция, в наибольшей степени согласовывающаяся с теми свойствами людской натуры, которые ПИРК благодаря своему антропологическому пессимизму видела доминирующим в человеке17. Первым, кто обратил специальное внимание на проблему телесных наказаний и приложил немало усилий для обоснования их пользы и незаменимости был митрополит Филарет. Принадлежащие его перу выступления, по этому вопросу, продолжали перепечатываться консервативной прессой и в течение продолжительного времени после кончины самого митрополита18. Филарет энергично оспаривает довод противников телесных наказаний о том, что христианство, говоря о человеческой личности как созданной по образу и подобию Божию, тем самым будто бы указывает на естественный иммунитет личности от членовредительских и унижающих наказаний. Оберегать Божественное начало в человеке и защищать преступника от заслуженного им воздаяния в виде экзекуции есть, по мнению Филарета, две совершенно разные вещи. Путать их непозволительно. Вышеприведённая точка зрения разделялась и К.П. Победоносцевым, на одном из заседаний Государственного совета горячо возражавшим сторонникам уничтожения смирительных домов, находя, что тем самым упразднилось бы природное 'право родителей подвергать заключению непокорных детей'19. В первую очередь телесные наказания, по мысли ПИРК, соответствуют культурному уровню и коллективной психологии крестьянства. Поэтому и волостные суды, которым было подсудно крестьянство за административные правонарушения и незначительные преступления, и земские начальники в своей правоприменительной практике - должны прежде всего опираться на это испытанное средство усмирения и вразумления массы. Особенности земледельческого хозяйствования консерваторы использовали для доказательства того, что, в отличие от содержания под стражей жителей городов, эффект от административного ареста крестьян будет далеко не так продуктивен. С другой стороны, конерваторы отдавали отчет в том, что способность присудить человека к телесному наказанию предполагает у правоприменителя наличие определенного мировоззрения, отсутствие которого парализует назначение этого вида наказания даже если нет его формальной отмены. Оттого 'Гражданин' и 'Московские ведомости' никак не могли пойти навстречу предложению либеральной газеты 'Новости' об изъятии телесных наказаний из арсенала сельских и волостных судов. Впрочем, когда получила огласку царская резолюция с неодобрительным отзывом о телесных наказаниях и со страниц даже вполне лояльных режиму изданий ('Нового времени', например) полетели громы и молнии по адресу 'человеконенавистничества' земских начальников, то 'Московские ведомости' публикуют статью земского начальника кн. А.Н. Мещерского, убеждающую, что телесные наказания чаще всего налагаются решениями крестьянских волостных судов, а земской начальник, наоборот, их часто отменяет20. В телесных наказаниях виделась мера, которую также результативно можно применять к правонарушителям и не крестьянского происхождения. Дело Засулич вынудило консервативную печать выступить с обоснованием допустимости телесного наказания нарушителей тюремной дисциплины (осужденных или находящихся под стражей). При обсуждении военно-дисциплинарного Устава рекомендовалось усилить роль телесных наказаний, налагаемых на нижние чины. Порка предлагалась и в качестве основной санкции по ряду уголовных преступлений (в частности за хулиганство); 'Гражданина' привел в восхищение законопроект, внесенный датским министром юстиции, о телесном наказании за некоторые виды насильственных преступлений21. Когда в середине 1890-х гг. губернские земства начали подавать ходатайства на высочайшее имя об отмене телесных наказаний, консервативная печать категорически протестовала против земской инициативы. При этом 'Русское обозрение', указало, отвечая либеральным 'Русским ведомостям' (те осудили губернаторов, объявивших ходатайства незаконными и возбудивших преследование против их авторов), что поступок земств несостоятелен ни по существу (телесным наказаниям пока нет достойного эквивалента), ни по форме (возбуждение вопросов общегосударственного значения не относилось к компетенции метного самоуправления). По тем же мотивам, 'Русский вестник' в своей полемике с журналом 'Врач' доказывал беспочвенность и неправомерность резолюции VI съезда русских врачей о настоятельной необходимости упразднить этот вид наказаний как унижающий человеческое достоинство и не приносящий ни профилактического, ни исправительного эффекта22. Самым рьяным поклонником телесных наказаний был В.П. Мещерский. Он, то под своим именем, то под псевдонимом 'Икс', отстаивал розги в качестве санкции не только за административные и уголовные правонарушения, но и за дисциплинарные проступки. Любопытно, что однажды Мещерский даже 'привлек' на свою сторону ... М. Горького, сославшись на слова персонажа одной из пьес писателя - 'не бойся причинить боль человеку' (преподнесенные, конечно, в нужном князю контексте) 23. Похвалы порке как панацее от большинства проявлений асоциального поведения в конечном счете вызывало несогласие и у изданий далеко нелиберальных. Так, 'Русский вестник', заявив об одинаковом вреде и безусловного отвержения телесных наказаний, и безусловного воспевания 'розги', одобрил отмену наиболее суровых видов телесных наказаний применительно к ссыльным, а 'Новое время' вообще выразило сомнение насчет целесообразности сохранения в России XX столетия телесных наказаний как таковых (правда, в последнем случае 'Гражданин' получил поддержку от 'Московских ведомостей', разъяснивших заблуждающемуся 'Новому времени', что телесные наказания - 'не человеконенавистничество, а необходимое обуздание')24. На заре царствования Николая II не без влияния либеральных веяний, знаменовавших эту пору, ощутимый удар по позициям поборников телесных наказаний был нанесен уже упоминавшейся высочайшей резолюцией на докладе московского генерал-губернатора, где царь высказался против 'человеконенавистнической проповеди телесных наказаний'. Тем не менее В.П. Мещерский, невзирая даже на официальную отмену телесных наказаний (согласно п.I.1 Манифеста 11 августа 1904, изданного по случаю рождения цесаревича Алексея) не желал расставаться с тем крайним ригоризмом, на почве которого он стоял в вопросе телесных наказаний. Призывы восстановить экзекуции хоть в какой-то форме (за совершение отдельных преступлений; за профессиональное нищентво и т.д.) не прекращали раздаваться в органе, редактируемом Мещерским. Авторы 'Гражданина' убеждали, что отмена телесных наказаний внесла свою лепту в то 'разнуздание масс', итогом которого стала I русская революция25. Консерваторам не нравилось также, что русская беллетристика и эссеистика 'возбуждает необоснованную жалость к осужденным'; не была они довольны и тем, что судебная хроника (причем не только в либеральных 'Вестнике Европы', 'Русских ведомостях' или 'Новостях', но в славянофильской 'Руси' и в официозных, 'Санкт-Петербургских ведомостях') имеет 'своим обычным финалом' оправдание обвиняемых, полагая, что такого сорта репортажи из зала суда не могут не создавать в читателях 'уверенности в безнаказанности, убивать в них страх перед судом'. Хотя, с другой стороны, признавалось, что эти отчеты судебные репортажи 'дают разоблачительный материал для оценки суда присяжных'26. Репрессивность правового мышления русского консерватизма любопытно отразилась на суждениях ПИРК относительно обычая как источника права, и, в частности, по поводу применения шариата. Перед нами - две статьи на этот счет, опубликованные на страницах одной и той же, гордящейся своей непреклонной консервативностью газеты. На первый взгляд они содержат взаимоисключающие предложения. Если в одной статье предлагается прекратить применение шариатского права в Карской и Батумской областях, то другая, наоборот, зовет восстановить действие шариата у туркмен. Что это? Проявление непоследовательности? Плоды творчества враждующих 'фракций' внутри ПИРК? Ничуть нет. Оба предложения покоятся на единой аксиологической основе. В первом случае необходимость введения общеимперского законодательства обуславливалась недостаточной репрессивностью туземного права (мягкость наказаний или отсутствие квалификации в качестве преступления деяний, рассматриваемых как преступные Уложением о наказаниях). Во втором случае, призыв возвратиться к шариату мотивировался опять же недостаточной репрессивностью, но теперь уже общеимперского законодательства, в результате введения которого произошла декриминализация деяний, считавшихся по мусульманскому праву преступными (например, адюльтер). Итогом того, что 'теперь не покарать' аморальные (но уже не пртивоправные) деяния - стало 'разрушение нравственности и ослабление доверия к власти'27. Итак, получает еще одно подтверждение то, что в рассматриваемом нами типе мировоззрения (и, соответственно в производной от него правовой идеологии) была только одна неизменная ценностная величина. Это - государственное устройство России (монархическая форма правления + имперская государственность + авторитарный политический режим). Все остальные предпочтения или антипатии могли меняться местами, если того требовали интересы исходной ценности. Поэтому приязнь ПИРК к обычаю, о которой уже доводилось говорить выше, в реальности действует постольку, поскольку норма обычая укладывается в канву требований, предъявляемых консерваторами (заботившимися о сохранности формы государства, считавшейся ими наилучшей для России) к норме права вообще. ПИРК прохладно относилась к идее гуманизации уголовного законодательства и уж тем более - к идее международного сотрудничества в этой области. 'Русский вестник' решительно высказался против рекомендаций Международного тюремного конгресса (1890, Петербург) смягчить уголовную репрессию, указав, что все, исторгающие из себя 'крокодиловы слезы о смягчении наказаний', льют воду на мельницу недругов традиционной России28. Вводя понятие 'люди, лишенные патриотического правосознания', Ильин инкриминирует им совершение неизвестного доселе криминалистической науке публично-правового деликта (относимого ни много ни мало к разновидности государственной измены). Это - 'симуляция гражданства'. Понимая, что если руководиться общепринятыми в уголовном праве мерками, то 'симулянты гражданства', которые 'видимо соблюдают законы государства, исполняют публичные обязанности и повинности', не будут признаны изменниками ввиду отсутствия объективной стороны преступления, И.А. Ильин пытается убедить в априорной криминальности любых действий субъекта, подпадающего под такое обозначение. За внешне лояльными поступками 'симулянтов гражданства' скрыто 'противогосударственное настроение', а потому, заключает Ильин, они 'подготовляют распадение государства уже одним своим существованием'29. Как видим, в своем обосновании 'открытого' им состава преступления И.А. Ильин готов даже перешагнуть через ткое 'табу' современного уголовного права как презумпция невиновности. По сути, все эти 'поправки' к общепризнанным процессуальным принципам (в частности, к принципу презумпции невиновности) были ни чем иным как воскрешением деталей инквизиционного процесса, возвратом к формулировке приговоров, выносившихся еще дореформенными судами - 'оставить в подозрении'. Это же касается и обращения И.А. Ильина к методам регулирования личных прав, отброшенным не только либеральными теоретиками права, но и всей современной юриспруденцией. Так, ст. 9 составленного им конституционного проекта ('Основные права и обязанности российских граждан') вручает главе государства практически необъятные права по объявлению граждан вне закона. Симптоматична как неопределённость круга лиц, подвергаемых этой санкции ('известные категории лиц, из российских граждан и из числа иностранцев'), так и неопределённость условий её применения ('политическая смута, неприятельское вторжение, чрезвычайные народные бедствия'). Но не менее симптоматично сочетание отмеченной расплывчатости с исчерпывающе точным перечислением суровых кар, падающих на голову объявленных вне закона ('немедленный арест, ускоренное судопроизводство, утрата всех субъективных публичных прав, кроме особо оговорённых'). Лишению же по суду 'права вооруженной защиты государства' должна воспоследовать полная утрата публичной правоспособности, и, в первую очередь, потеря права состоять на общественной и государственной службе30. Антииндивидуализм. Как известно, - социально-антропологическое наполнение либерализма - провозгласил отдельного человека ('критически мыслящую личность', 'индивидуума') первичным и одновременно главным элементом общества. Государство же должно всемерно поощрять удовлетворение индивидуальных потребностей, предоставляя все более и более обширный набор субъективных прав и множа число гарантий для пользователей этих прав. Что касается консерватизма, то он ожесточенно бьется с индивидуализмом и его апологетами, руководствуясь даже не столько этическим неприятием эвдемонистического отношения к жизни, сколько ввиду политико-правовых следствий, вытекающих из индивидуалистических умонастроений. Если классифицировать этические системы на оновании того, что ими выдвигалось как высшее благо, то поведение, утверждаемое ПИРК в качестве образцового, можно обозначить как этику долга. ПИРК, защищая первенство индивидуальных обязанностей над индивидуальными правами, пикируется с теми, кто - от Эпикура до просветителей XVIII в. и утилитаристов XIX в. - считал лучшим ориентиром для поведения индивида стремление к достижению субъективного счастья, а не стремление к социальной полезности этого поведения. ПИРК относит к утопическим и все попытки создания 'этического эгоизма', ибо человек, мыслящий исключительно категориями собственного блага, просто не может не задевать интересы себе подобных (хотя консерватизм признает врожденность эгоизма человеческой природе, но он ни в коей мере не оправдывает его). Либерально-гуманистический тезис, защищаемый Аристотелем и просветителями, И. Кантом и Дж.Ст. Миллем, о том, что человек (и человечество в целом) в первую очередь должны стремиться к счастью, встречает в ПИРК сухой прием уже потому, что существует гамма социальных обязанностей, исполнение которых ни при каких обстоятельствах не ведет к индивидуальному благополучию и комфорту. Как было отмечено выше, согласно консервативной точке зрения, одно лишь чувство 'долга' только и может привнести в жизнь человека подлинные осмысленность, упорядоченность и успокоение. Но выполнение долга, будучи часто сопряжено с переживанием немалых тягот и просто неудобств, далеко не во всех случаях субъективно переживается как 'счастье'. Таким образом: счастье не может быть ни единственной, ни главной целью человеческого бытия. Стремление же человека к счастью за счет исполнения им своего долга есть зло, этическая антиценность. 'Наша жизнь, чтобы быть для нас приятной подчиняется главнейшему условию - не слишком себя приневоливать к исполнению долга. Вот причина, по которой нравственная дисциплина в обществе так заметно слабеет. А упадок дисциплины облегчает условия, при которых из людей, судьбой недовольных, развиваются враги и разрушители исторического миросозерцания', - пишет по этому поводу В.П. Мещерский31. Аналогично - как 'фальшь' характеризуются в ПИРК и все попытки достижения коллективного 'счастья' путем насаждения 'рациональных' социальных, политических и правовых институтов. Хотя имманентные ПИРК религиозные мотивы не позволяли ей отрицать двойное призвание человека - социальное (обязанности в отношении семьи, сословия, общества, нации, государства) и спиритуальное (служение Богу), но все же личность рассматривается здесь прежде всего в качестве неотъемлемой части единства социального. Более того, часть консерваторов (М.Н. Катков, К.П. Победоносцев, В.П. Мещерский) выговаривала представителям славянофильской ветви русского консерватизма за чрезмерное внимание к спиритуальной составляющей формулы 'Православие-Самодержавие-Народность', подозревая, что лозунгом служения спиритуальному маскируются (а то и разжигаются!) индивидуалистические, антисоциальные наклонности. Большинство идеологов пореформенного консерватизма считало не только неизбежным, но этически допустимым (а, следовательно, подлежащим политическому дозволению и юридическому закреплению) подавление 'коллективной судьбой' - судьбы индивидуальной. Последняя должна занимать подчиненное положение по отношению к интересам социального и национального целого. Личность должна соотносить свое целеполагание не только с критерием легальности того, что она намеревается совершить, но и с критерием исправной жизнедеятельности тех общностей, в которые эта личность включена всем своим бытием. Превосходство требований этики социальной над требованиями этики индивидуальной диктует человеку совершать только те действия, которые несут социальное благо, а не просто являются юридически разрешенными. Заметим, что если в качестве критериев 'социального блага' у консерваторов-охранителей (М.Н. Катков, К.П. Победоносцев) выступали соображения политической целесообразности, то у принадлежащих к славянофильскому направлению, таковыми оказывались ценности социокультурного порядка (считавшиеся органичными для России). В свое время еще Т. Гоббс утверждал, что 'разрушительные страсти' людей имеют только одну преграду - страх перед смертью. Этот страх заставляет человека искать возможности заключить своего рода 'договор о ненападении' с максимальным числом себе подобных, вследствие чего и создается государство. Государство ограничивает себя лишь императивом не делать ничего, что может помешать достижению элементарного уровня безопасности для своих граждан. В следующем, восемнадцатом, столетии просветителями была выдвинута теория противоположного свойства: защита частных интересов, а не забота о государственном 'благоразумии' и 'пользе' объявлялась высшей целью государственности и права. Но история идей движется по спирали - консерватизм воспринимает развитое чувство долга, залогом того, что всякий раз, когда в индивидуальном сознании столкнутся соображения личного интереса (пусть даже вполне правомерные с юридической точки зрения) с представлениями о государственных нуждах (пусть даже теми из них, кто не получил закрепления в праве) - 'общее' (т.е. безусловно-ценное) будет одерживать победу над 'частным'. 'Долг', 'подчинение', 'разумный порядок' - вот термины, при помощи которых ПИРК описывает характер связи индивидуального и коллективного. Проблема соотношения индивидуальных прав и индивидуальных обязанностей решалась ПИРК в деонтологической плоскости - сквозь призму представлений об индивидуальном долге, выражаемых посредством понятий 'ответственность', 'обязательство', 'честь'. Как уже отмечалось, консерватизм высоко ставит самопонуждающую волю, способствующую возникновению и упрочению социальных обязательств, лежащих на индивиде. Именно такой эмоцией ('чувством долга'), уверяли и К.П. Победоносцев, и М.Н. Катков, и Л.А. Тихомиров, и И.А. Ильин должны скрепляться отношения человека с государством, но отнюдь не ненадежным - во всех отношениях - основанием личного интереса. Правовая идеология либерализма, как известно, говорила об обратном: поскольку частные и публичные интересы, как правило, взаимоисключают друг друга, постольку личные права должны быть всемерно защищены от покушений на них со стороны государства32. Оппонируя этой точке зрения, ПИРК доказывала, что любой государственный и общественный институт работоспособен, только если он сплочен. А это, в свою очередь, предопределяется не только признанием управляемыми легитимности власти правящих (на чем делали акцент либералы), но и единством их интересов, что возможно только в случае подчинения всех индивидуальных интересов интересам коллективным, которым с равным рвением должны служить и управляемые, и правящие. Следовательно, власти не дано снискать незыблемый авторитет там, где интересы властвующих и подвластных если и не диаметрально противоположны de facto, то, по крайней мере, трактуются в качестве таковых de jure (конструкцией субъективных прав и их гарантий). Общество трактовалось ПИРК в качестве иерархии корпоративных единиц, где индивид получает права лишь в связи с членством в одной из таких единиц. Индивидуальное существование, не являющееся органическим 'фрагментом' существования больших социальных общностей, говорят К.П. Победоносцев и Л.А. Тихомиров, Н.Н. Страхов и Н.Я. Данилевский, приводит к пагубному для личности отчуждению. Напротив, аффилиация личности с такими общностями - непременная предпосылка ее гармонии с окружающим миром и с самой собой. Юридическая регламентация личного статуса должна вносить свой вклад в воспитание в индивиде чувства 'мы', чувства сопричастности ценностям общегосударственного и общенационального значения. Регламентация же, построенная на культивировании индивидуальных прав, деформирует правосознание человека, развивая в нем до патологических размеров чувство эгоцентричного 'я'. Блокирование и преодоление вожделеющего начала человеческой натуры магистральная тема антропологического дискурса ПИРК. 'Смиренность' и 'терпение' здесь превозносятся как добродетели-противовесы социальному активизму (первопричины которого консерватизм видит опять же в эвдемонистических влечениях). Наряду с категорией 'долга', категориям 'смиренность' и 'терпение' в системе этических координат ПИРК принадлежит то место, значимость которого сравнимо лишь с местом, занимаемым в правовой идеологии либерализма категорией 'свободы'. В.П. Мещерский, раскрывая содержание 'смиренности' как 'признание себя и судьбы своей находящимися во власти сильней твоей силы и разумней твоего разума', называет её первой потребностью человека33. Антропологическая модель, содержавшаяся в ПИРК, задавала точно выверенную пропорцию между правами личности и её обязанностями. Партикулярное существование потребительской личности, жаждущей материальных благ и юридических гарантий, освобожденной от обязанности (и ответственности) перед обществом - 'антиидеал' ПИРК. Консервативное правопонимание отворачивается от идеи индивида как первоначаа, никем и ничем не заменимого. Отвечая либералам, преувеличивающим нужду индивида в юридических гарантиях от посягательств, будто бы грозящих ему со стороны коллективов (в первую очередь - со стороны государства), консерваторы говорили, что человек не вправе отгораживаться от включающей его общности. Напротив, в сознании первоочередности исполнения своего социального долга перед удовлетворением частных потребностей, человек должен стараться соединить свои цели с целями этой общности. Личность как социальная субстанция (а именно в таковом качестве она только и может быть субъектом права) невозможна вне корпоративных связей. Самоизолируясь от них, человеческое 'Я' раздваивается. В силу сказанного ПИРК присуща жесткая субординация частных и общих интересов, а также возведение значимых для нее ценностей к некоему сверхчеловеческому абсолюту - коллективному (народ, нация) или предметному (государство, традиция)34. Права индивидуальные и права коллективные. Эти положения не могли не предопределять негативного отношения к идее первенства прав личности в системе правовых отношений. Основоположники европейского консерватизма защищали идею того, что обязанностям вовсе не обязательно должны корреспондировать права, и не соглашались признать за индивидом саму возможность одностороннего отречения от публичных обязанностей. Критикуя просветителей ('радикальных философов'), утверждавших, что 'народ' своей волей вправе разорвать соглашение с государством, они говорили про нерасторжимость взаимных обязательств общества, государства и индивида друг перед другом35. Несколько десятилетий спустя славянофилы, обличая 'распыленность' и 'обезличенность' Запада, признавали, что идея права, взятая в её высшем значении, несовместима с обществом, основанным 'единственно на личной пользе, ограждённой договором'. 'Личная польза' (т.е. то, чему покровительствует большая часть личных прав), по А.С. Хомякову, 'как бы себя не ограждала, имеет только значение силы, употреблённой с расчетом на барыш'. Таким образом, славянофилы сомневались в оправданности употребления самого термина 'право' применительно к модели личных прав, господствующей в западноевропейском обществе36. Первостепенность социальных обязательств относитльно личных прав была предрешена квалификацией индивида как такового в качестве чего-то аксиологически низшего в сравнении с общностью, а порой и аксиологически ничтожного (т.е. не имеющего вне этой общности права на существование). В этом пункте мы сталкиваемся с неожиданным родством двух социологических моделей: консервативной и марксистской. Обе, считая, что 'сила должна быть применяема для подавления прав индивидуальных (и тем более прав партийных) там, где они вредят правам народным' - ставят на пьедестал большие коллективы, что коренным образом расходится с либеральной ставкой на индивида37. Обе уличают в утопичности правовую идеологию либерализма, ратующую за создание системы личных прав, отвечавшую бы большинству индивидуальных предпочтений (что, по существу, если и может быть достигнуто, то лишь за счет оттеснения на задний план удовлетворения государственных или общественных надобностей). Наконец, и марксистская, и все вариации традиционалистских концепций общественного развития телеологичны, поручая праву помогать в продвижении к трансвременным целям, стоящим перед государством и народом. Разумеется, есть и расхождения. Характер задач, разрешаемых государством и правом, оказывается в одном случае консервирующим, а в другом - радикально трансформирующим; консерваторы, в отличие от марксистов, не связывают правовой статус, который должен быть предоставлен членам тех или иных социальных групп, с их отношением к средствам производства и т.д. Как можно было убедиться, в ПИРК личным правам отведено далеко не первое место. Соответственно, и внутренняя, и внешняя политика государства не должна строиться на презумпции первоочерёдного обеспечения именно этих прав. Показателен ход рассуждений Н.Я. Данилевского о том, что для охраны индивидуального благополучия вполне достаточно геополитического и культурного веса государств наподобие 'швейцарских кантонов или немецких герцогств средней руки'. 'Если бы одни личные блага имелись в виду при жизни в государстве, для чего было народам Германии восставать в 1813 году против Наполеона? Власть эта была достаточно просвещенная', - доказывает Данилевский относительность личных прав в сопоставлении с ценностью куда более фундаментальной. Ценность эта - государственный суверенитет, который является предпосылкой выполнения нацией своих исторических целей38. О том же ведет речь и В.П. Мещерский, настаивая, что при определении масштаба задач, которые ставит перед собой государство, надо брать в расчёт 'Россию, а не человеческую жизнь', ибо 'результатов сегодняшней работы мы должны ждать в будущем, исходя из мысли, что России не сто, а сотни лет жизни впереди'39. Постановку вопроса о личных свободах Л.А. Тихомиров предуведомляет сообщением об их производности от свобод коллективных, т.е. прав тех сообществ, куда, на том или ином отрезке своей жизни (или на протяжении всей жизни), входит индивид. Например, 'верование всегда приводит к сплочению в коллективность и право этой коллективности <церкви - А.К.> на свободное существование куда более важно для человека, нежели личная свобода совести'. Либеральных режимы имеют дискриминационное, как ему кажется, обыкновение 'допускать личную свободу веры, но ни в каком случае не свободу церкви'. На деле же, свободы и права, имеющие своими субъектами 'коллективности', либо вовсе делают ненужными личные права и свободы (например, 'для верующего человека свобода его церкви важнее всякой личной свободы'), либо являются исходными по отношению к личным свободам (например, 'свобода совести есть пустой звук, если она не дополнена свободой коллективного существования в тех нормах, которые человеку указывает вероисповедная совесть')40. Таким образом, единственный путь, на котором индивид может добиться и юридического закрепления своих личных прав, и их уважения со стороны государства осознание им инструментальности этих прав относительно прав субъекта более высокого аксиологического ранга (общество, нация, государство). Индивидуальные права и индивидуальные обязанности. ПИРК вообще соглашается признать какое-либо личное право исключительно при условии возложения на субъекта этого права обязанности, корреспондирующей предоставленному правомочию. Как писал Л.А. Тихомиров, личности следует дать лишь те права, которые нужны для исполнения долга. Н.Я. Данилевский обращает внимание на свойство всякого общежития (в широком - от семейного до государственного смысле слова 'общежитие') налагать на своих членов различного рода ограничени. Это 'стеснения, которые приходится сносить; обязанности, ради которых приходится жертвовать многим'. Весь вопрос в том, во имя чего следует приносить жертвы? Либеральная правовая идеология обосновывала предоставление личности широкого круга прав метафизической обязанностью государства (предоставляющего эти права) по отношению к 'человечеству', 'цивилизованному миру' и т.д. Наоборот, для ПИРК несомненным представляется существование врожденных обязанностей индивида по отношению к государству, национальной, профессиональной, конфессиональной общности (необходимость удовлетворения их нужд и оборачивается естественными барьерами для личных прав и свобод)41. Так, М.Н. Катков стоит за доминирование обязанностей, прежде всего публичных ('политических'), над правами. Первые - всегда цель и причина, вторые всегда средство и следствие. Недаром, говорит Катков, стабильность наблюдается совсем не там, где массы наделены политическими правами и горят желанием их во что бы то ни стало реализовывать (при чем желание это - не более чем патологическое 'стремление к власти' людей, неподготовленных к её несению), но там, где сама конструкция публичных правомочий и процедура их осуществления замешаны на 'чувстве обязанности'. Сознание политической обязанности и ответственности за её исполнение, только и может подвигнуть людей к действиям, действительно преследующим государственную пользу. Поэтому, по-своему логичен (при всей внешней парадоксальности), конечный вывод М.Н. Каткова: 'русские подданные имеют нечто большее чем права политические, они имеют политические обязанности стоять на страже прав верховной власти и заботиться о пользе государства'. Каждый из русских людей не только 'имеет право принимать участие в государственной жизни, но призывается к тому долгом верноподданного - вот наша конституция, вот наши политические гарантии'42. Десятилетия спустя, Н.А. Энгельгардт - известный консервативный публицист, а впоследствии редактор 'Русского вестника' - в своем обзоре проектов конституций, опубликованных в русской периодике, подвергает их всех уничтожающей критике именно ввиду неверного, на его взгляд, решения вопроса о соотношении индивидуальных прав и обязанностей. Особенно досталось в этой связи юристам М.Б. Горенбергу и И.И. Лазаревскому, а также историкам В.В. Водовозову, А.К. Дживилегову и Н.И. Карееву - соавторам изданного редакцией газеты 'Право' сборника 'Конституционное государство'43. Итак, мысль о 'первородстве' обязанностей - интегральна для ПИРК. Она объединяет фигуры, подчас довольно далеко отстоящие друг от друга. К примеру, Л.А. Тихомиров, который на момент создания 'Монархической государственности' уже оспаривал многие из политических взглядов 'мэтра' русского консерватизма М.Н. Каткова, в тоже время почти полностью разделял его юридикоидеологические установки. В частности, насчет того, что 'плодотворно только то право, которое видит в себе ни что иное, как обязанность <...> из права, которое не есть обязанность, ничего не выходит и ни к чему не ведёт оно; такое право есть не сила, а слабость'44. Тихомиров, также как и Катков и Победоносцев, настаивает на 'вытекании сознания права из сознания обязанности долга'; как и они, убеждает, что такой подход отличает именно русское правосознание. Идею "общественного договора" Тихомиров предлагает рассматривать не в буквально-юридическом ключе, но в ключе психологическом. Согласно такой трактовке "личность каждую минуту заключает в своём сознании договор с обществом, то одобряя своё отношение к обществу и общества к себе, то возмущаясь против них." Испытываемые при этом эмоционально-психологические аффекты толкают личность на действия, которые в своей совокупности и "изменяют юридическое право". Отсюда вытекают два принципиальных вывода. Вопервых, право базируется на "психологических основах". Во-вторых, приписывая 'народному чувству' веру в главенство обязанностей над правами, Л.А. Тихомиров тем самым утверждает, что большинство публично-правовых обязанностей имеет своим происхождением отнюдь не законодательный источник. 'Обязанность' - происходит прежде всего от чувства долга, испытываемого индивидом по отношению к включающим его в себя социальным единствам (нации, государству, сословию, церкви). Обязанность - чувство долга, получившее юридическое закрепление. В свете такой интерпретации категории 'обязанности' категория 'субъективное право' выглядит чем-то сугубо вспомогательным. Если 'обязанность' - эпифеномен долга, то 'право' - эпифеномен обязанности. Не учитывая этого обстоятельства, либеральные учения о праве, ошибочно полагающие, что, 'признав право основой, основывая обязанность на праве и признавая обязанность производным элементом, право тем самым лучше охраняется', расписываются в непростительной недальновидности. Обязанности очищают личные права от 'ржавчины' самоценности, распространение которой самым губительным образом отражается на социально-психологическом климате, царящем в обществе. Как пишет Тихомиров, народное правосознание 'твёрдо требует необходимой свободы и права тогда только, когда это необходимо для исполнения обязанности его <...> в противном случае, никакого права личность за собой не чувствует'. Резкий антииндивидуалистический настрой не покидает ПИРК и в послереволюционный период. Пример тому - творчество И.А. Ильина. В целом, его человекопонимание характеризовалось двумя ключевыми моментами, которые можно обозначить как 'реалистическая антропология' (необходимость учета действительных возможностей человека и их пределов) и 'духовная перспектива' (возможность преодоления антропоцентристского чванства служением высшим ценностям). Вслед за консерваторами дореволюционных времен Ильин не приемлет индивидуалистической трактовки таких ценностей как 'добро', 'счастье', 'свобода'. Пороки современного ему общества Ильин частично выводит из органических дефектов человеческой натуры, частично относит на счет новейшей социально-политической организации общества, где все создано для процветания ничем не стесненного себялюбия (в том числе при помощи безусловности гарантий личных прав). Являясь творцом не имеющего аналогов (причем не только в контексте ПИРК, но русской философии права в целом) исследования проблем индивидуального и коллективного правопонимания, И.А. Ильин постоянно напоминает о несводимости категории 'правосознания' к тому, что 'человек сознает свои права и о них думает'. Человек прежде всего существо общественное. Поэтому право не только предоставляет полномочие, но и связует индивида в пределах всех социальных коммуникаций, участником которых он оказывается. Человек, способный сознавать только свои права - еще не является полноценным субъектом права. В подавляющем большинстве случаев сознание своег права дается человеку гораздо легче сознания неизбежно сопутствующим этим правам обязанностей. Зрелое правосознание отличается тем, что позволяет человеку соблюсти ту последовательность, согласно которой только и должно протекать осуществление человеком субъективных прав: сознание права - сознание вытекающего из этого права долга (юридически оформленного в виде обязанности) - исполнение обязанности - реализация права. Если и раньше в ПИРК можно было услышать заявления о том, что тот, кто 'не любит своё отечество безусловно, слепо и детски - будет всегда получеловеком', то И.А. Ильин, не ограничиваясь простым указанием на желательность присутствия патриотического чувства во всяком правоотношении, связывал с наличием такого чувства в правосознании индивида ряд последствий публично-правового характера45.Подданный государства может претендовать на обладание всеми правомочиями, входящими в статус гражданина, лишь в той мере, в какой он готов к служению этому государству. Иными словами, только тогда, когда индивид обладает патриотическим правосознанием. Ильин говорит, что развитое правосознание есть воля к законопослушанию, дисциплинирующая стихийные, не стеснённые никакими моральными 'удержами', человеческие инстинкты. С присущей его слогу метафоричностью, И.А. Ильин изображает эмоциональную сторону настоящей лояльности 'чувством преклонения перед авторитетом законной власти и законного суда, живым чувством связующей дисциплины'46. Но в сущности - это повтор того, что является общим местом для всей ПИРК. Однако у И.А. Ильина можно найти и нечто новое в сравнении с полунигилизмом правовых взглядов иных идеологов пореформенного консерватизма. Если консерватизм XIX века сражался с индивидуализмом как таковым, видя в нем основную угрозу традиционному социально-культурному укладу, то консерватизм ХХ века, обеспокоенный в первую очередь развертыванием 'восстания масс', воюет лишь с крайними формами индивидуализма, требующими 'диктатуры' индивидуальных интересов, оставаясь снисходительным к умеренному индивидуализму с его призывом к взаимности обязательств личности и общества в отношении друг друга. Ильин, соглашаясь, что требование взаимности обязательств коллектива и индивида справедливо, принимает его за главный лимит индивидуальной свободы. В одном из первых параграфов принадлежащего Ильину конституционного проекта ('Основы будущего русского государства') граждане наделяются незыблемым объёмом личных прав: 'Русские граждане призваны к правовой свободе, к добровольной законопослушности <...> они суть субъекты права'47. В сочинениях И.А. Ильина, осуждавшего революции как раз за то, что на их гребне к власти прорываются 'люди, презирающие законность и права личности', отводится немаловажное место выяснению роли личных прав. Показательна также его убежденность в том, что 'люди, не знающие своих полномочий, произвольно их превышают или трусливо уступают сами' и что 'люди, не ведающие своих обязанностей, не могут блюсти их, не знают их пределов и бессильны против вымогательства'. Однако осведомлённость насчёт обязанностей и у И.А. Ильина предстаёт знанием куда более существенным, нежели информированность относительно прав. И он сполна отдает дань тому скептическому восприятию природы человека, от которой не была избавлена ни одна генерация русских консервативных мыслителей. И он обрушивается на неистребимое свойство человеческой натуры памятовать о своих полномочиях (преувеличивая при этом их размеры), и одновременно забывать как про свои обязанности, так и про чужие полномочия. 'Кто из нас не испытывает некоторого неприятного аффекта при мысли 'моя обязанность', 'моя повинность', если только обязанность не прикрывает собой выгодного полномочия?'48 Оттого среди обязанностей, формирующих ведущий - деонтологический - аспект личноправового статуса, И.А. Ильин оттеняет обязанности публично-правового характера. Связь между гражданским долгом и гражданскими свободами есть 'связь взаимной обусловленности'. Более того, специфика публичных обязанностей состоит в том, что, будучи однажды возложены на индивида (в момент, когда тот становится гражданином, т.е. чаще всего - с самого рождения), они делают 'одностороннее отречение самого обязанного невозможным'. Отстаивая примат обязанностей, И.А. Ильин готов даже узреть разумное зерно в том, что служило жупелом для ортодоксальных охранителей - идее общественного договора. Модель 'социального контракта', преданная анафеме консерваторами минувшего столетия, реабилитируется консерватором века нынешнего, но - лишь постольку, поскольку она помогает 'воззвать к свободному самообязательству в душе гражданина'. Каждый человек, претендующий на звание 'субъекта права', должен своими поступками показывать себя 'свободно обязавшимся перед своим народом к лояльному соблюдению законов и своего правового статуса, то есть своих полномочий, обязанностей, запретностей'. При отсутствии такой лояльности теряется существо понятий 'гражданин' и 'государство', они оборачиваются 'пустой видимостью'. Со свойственным консервативному мышлению предрасположенностью к элитаризму И.А. Ильин склонен употреблять обобщающее понятие 'чернь'. Отличительный признак 'черни' - 'убогость правосознания' разоблачает себя прежде всего отношениепм к публичным обязанностям. 'Чернь' это те, кто начисто лишен понимания преимущества публичного блага над частным; те, кому не доступно ощущение 'священности публичной обязанности'49. Другой приметой доброкачественного правосознания И.А. Ильин называет восприятие публично-правовых обязанностей в качестве прав гражданина и, наоборот, осознание публично-правовых полномочий в качестве обязанностей граждан. Налицо перекличка с упоминавшимся выше 'парадоксом Каткова': политические права подданных есть их обязанности. И.А. Ильин подчеркивает, что такая 'конвертация' прав в обязанности и обязанностей в права должна совершаться в правосознании граждан, стоящих на всех ступенях социальной лестницы. В частности, право на престол, по И.А. Ильину, - 'религиозно освященная династическая обязанность властно править'. Перед наследственным главой государства, когда речь идет о несении им своих публичных обязанностей, Ильин ставит высокую планку: 'Государь должен быть готов пожертвовать всеми своими силами, всем своим досугом, всеми своими пристрастиями, личным счастьем, здоровьем и жизнью', которые 'во всем и всегда являются достоянием его народа'. Но и рядовой гражданин точно также не должен скрываться от выпадающих на его долю публичных обязанностей, но, осмысливая возможность исполнить их как свое неотъемлемое право, - 'искать их и радеть о них'. Одним словом, идеальный субъект права вменяет свои публичные права самому себе в качестве обязанностей, а свои публичные обязанности осуществляет как права (что, однако, нисколько не умаляет обязательности ни тех, ни других). Если политические полномочия приобщают граждан к властвованию, то политические обязанности - к подчинению. В государстве же начала властвования и подчинения сплетаются неразрывно; из их сочетания в соответствующем социальном масштабе, собственно, и вырастает государственность. Участие человека во власти, равно как и его подчинение этой власти, сводится, в конечном счете, к оказанию содействия государству в достижении преследуемых им целей. Следовательно, и то, и другое одинаково работает на высшее публичное - благо. Пользуясь политическими полномочиями, гражданин содействует ('словом и голосованием') упрочению государства, а исполняя политические обязанности, он опять же служит ('имуществом, делом, жизнью') государству. Так, налоговая повинность представляет собой реализацию 'права поддерживать свою Родину посильными взносами в ее казну', а потому правосознание настоящего гражданина воспринимает внесение налога "как почетное право пополнять государственную казну'. Воинская повинность оборачивается, соответственно, обеспечением права 'отстаивать свой народ с оружием в руках'. В составленных Ильиным 'Основных Законах будущего Российского государства' эти теоретические представления получают четкую юридическую формулировку: 'вооруженная защита Отечества и государства есть священная обязанность и почетное право' (ст. 4); 'обязанность платить налоги есть почетное право участия в пополнении казны' (ст. 5) и т.д.50 Итак, и И.А. Ильин, вслед за своими предшественниками, не только не возводит непроницаемой перегородки между правами и обязанностями граждан в сфере государственно-правовых отношений, но и прилагает максимум для доказательства единства их правовой природы. §2 Проблема лично-правового статуса Консервативная трактовка свободы. Вопрос соотношения свободы и контроля входит в число основных проблем, решаемых философией права. Характеристика правовых воззрений идеологов русского консерватизма будет неполной без обстоятельного анализа их представлений по поводу такого состава правомочий индивида (и объема каждого правомочия в отдельности), который был бы оптимален настолько, что однвременно позволял и предоставить человеку меру личной свободы, предполагаемую христианским вероучением, и оградить интересы государства. Консерватизм и либерализм по разному видели пути преодоления противоречий между индивидуальными желаниями и общественной необходимостью. Либерализм старался максимально освободить личность от, как ему казалось, мертвящего давления со стороны традиционных коллективов (семья, цех, гильдия, сословие). Свобода автономного субъекта мыслилась здесь как самоценность51. Напротив, критикуя любимое либералами дуалистическое сопоставление личности и социальной среды, ПИРК ведет речь о необходимости соподчинения человека обществу, а целей индивидуальных целям коллективным (и, в первую очередь, главнейшей среди них задаче - сберечь исстари заведенный уклад). Социальная группа (семья, сословие) - целостность, связи же между её членами не механические (как между деталями машины), а естественные (как между частями живого организма)52. Настоящую свободу личность может обрести лишь в рамках доставшихся от предков институтов. Тщательное прописывание субъективных прав потому воспринимается в ПИРК чем-то предосудительным, что оно ведет, как кажется исследуемым нами авторам, к пагубной формализации взаимоотношений социальных единиц друг с другом. 'Страшно заменять исторические и естественные связи связями условными и убивать живое растение под мертвыми постройками', - передает это ощущение А.С. Хомяков53. Консерваторы, как и либералы, признают, что личность нуждается в удовлетворении ряда потребностей, но расходятся с ними по вопросу конкретного 'ассортимента' этих потребностей, определяемого природой человека. В отличие от либералов, консерватор уверен, что среди этих жизненно необходимых потребностей тяга к подчинению куда сильней, чем стремление к свободе. 'У самого входа в жизнь ждут человека приказание и повиновение <...> нет ни малого, ни великого дела, в котором кому-либо одному не принадлежала бы власть решать силою последнего слова', - читаем у К.П. Победоносцева54. Категория 'порядка' и плотно примыкающая к ней категория 'подчинения', согласно ПИРК, гораздо более содержательны, нежели категория 'свободы'. Более чем сдержанное отношение ПИРК к идеологиям 'освобождения человека' во многом объяснялось тем, что большинство определений свободы и человеческих прав эти учения формулируют 'негативно' (т.е. - 'свобода от чего-то'), тем самым призывая к переоценке испокон веков существующих пропорций между индивидуальными правами и обязанностями. Блага, которыми пользуется наделенный максимумом таких прав 'свободный человек', не покрывают - в глазах консерваторов - вреда от наносимого предоставляемой этому человеку негативной свободы. Главным грехом либеральных, леворадикальных и анархистских концепций консерватизм считает искажение ими действительной ценности свободы. Либерализм, предельно максимизирует ценность свободы, по сути апеллирует к совершенно не схожей с реальностью ситуации, где каждый индивид желает себе всей полноты свободы, где воления всех людей рациональны и, наконец, где каждый чтит свободу и благосостояние всех как свои собственные. Так, И. Кант - один из провозвестников либерального решения проблемы свободы - отстаивал право человека искать счастье таким путем, каким он хочет, при оговорке не препятствовать другому преследовать ту же цель. По мнению же ПИРК, либеральная модель индивидуальной свободы идет вразрез с незыблемым императивом служения человека коллективам, насчитывающим многовековую историю. Начиная со славянофилов, русский консерватизм доказывает иллюзорность представления, будто в качестве единственного ограничения свободы может хватить одного условия, гласящего о том, что никакое действие индивида не должно уменьшать свободу других индивидов. Традиционализм, политико-правовой ипостасью которого является консерватизм против излишне быстрого расширения границ социально и культурно приемлемого. Каждый мыслитель-традиционалист верит, что человеческая природа по преимуществу неизменна (или склонна к деградации) и в этом обстоятельстве видит объективную преграду для сколько-нибудь успешного исхода обновления тех или иных сторон жизнедеятельности человека. Обновления, сопровождаемого, в том числе, и расширением 'свободы' (через увеличение числа личных прав). Прогрессистская вера в неуклонное возрастание человеческих возможностей, побуждающая к постоянным пересмотрам границ личных свобод и к юридическому обеспечению этого процеса (посредством изобретения всё новых и новых разновидностей 'прав человека' и их нормативного закрепления), консерваторами объявляется теоретически ложной и практически вредной. 'Всем дали свободу во имя прогресса, людям недостаточно разумным, недостаточно просвещенным', жалуется на 'либертарные' перекосы реформ 1860-1870-х гг. В.П. Мещерский55. К.П. Победоносцев и М.Н. Катков, Н.Я. Данилевский и Л.А. Тихомиров, Ф.М. Достоевский и К.Н. Леонтьев одинаково сходились на том, что нет смысла говорить о 'свободе вообще', поскольку такому понятию не подыскать объективной основы. Свобода может быть либо 'духовной' (внутренней), либо 'внешней', которую индивид обретает тогда, когда лимитирование его поступков со стороны традиционных норм прекращается или ослабевает. Л.А. Тихомиров делает примечательную оговорку, наделяя родовое понятие 'свобода' добавочным эпитетом 'разумная' (сообщающим 'свободе' положительную коннотацию). Надо различать, опираясь на исторический опыт, 'разумную свободу' (по отношению к которой необходимо ограничить воздействие на человека репрессивноконтролирующих инстанций), от 'преходящих причуд'. Такое подразделение индивидуальных прав на 'разумные' и 'неразумные' предполагает для них известные ограничители. Потому Тихомиров стоит за т.н. позитивный (перечислительный) метод определения объёма прав и свобод. Как уже приходилось говорить, даже те представители ПИРК, кто допускал существование естественных прав, были не в состоянии смириться с идеей изначальной ('естественной') свободы человека, на сближение с которой (как то утверждала либеральная философия права) - как с идеалом - должен идти 'цивилизованный' политический режим, без устали расширяя круг личных прав и их объем. Отсюда - недоумённый знак вопроса, к которому прибег Л.А. Тихомиров, цитируя сочинение одного из либеральных правоведов: 'в XVIII веке народы вспомнили свою естественную (?) свободу...'56. Споря с либеральной юриспруденцией, бывшей, как известно, за применение негативного метода регулирования лично-правового статуса ('всё, что не запрещено законом - дозволено'), ПИРК строго дистанцирует 'несвободу в чемто' от 'несвободы как таковой'. Поэтому в понятие 'свобода' она вкладывает нечто большее, чем простую возможность беспрепятственного совершения какихлибо действий. К внешней свободе человек должен быть подготовленным. Сперва ему нужно ответственно исполнить свой социальный долг. Затем - обладать моральной свободой. И только потом - быть наделенным субъективными правами (свободой внешней). В противном случае, убеждала ПИРК, внешняя ('формальная') свобода может быть обращена индивидом на выполнение действий, противоречащих не только интересам общества, но и его собственным интересам. В.П. Мещерский: 'Признать главным благом только 'свободу личности' - какое жалкое право! С этим правом, освободившись от всяких 'сетей' и 'стеснений', человек часто не знает, что делать. Мало ли, как пожелает кто действовать; мало ли, для чего соединяются в обществе!'57 Русские консерваторы вполне разделяли гоббсову мысль о том, что естественные рубежи индивидуальной свободе диктует сама природа человека, изобилующая 'дурными страстями', требующим самого беспощадного подавления. Соответственно, государство и общество должны бдительно контролировать носителя этих разрушительных аффектов - индивида - и, при нужде, изменять (в сторону сужения) конфигурацию его лично-правового статуса. Создателям ПИРК чуждо руссоистское обвинение общества как такового в развращении человека, до того, будто бы, пребывавшего в благословенном морально неиспорченном состоянии. Напротив, только коллективу (национальному, корпоративнопрофессиональному или конфессиональному) дано обуздать и дисциплинировать натуру индивида. Разграничение актов свободного волеизъявления индивида от актов произвола, творимого этим же индивидом, в ПИРК - весьма и весьма зыбко. Для усмирения того беспорядка, который раздирает находящееся в 'естественном состоянии' человеческое 'я', нужна самодисциплина, но прежде всего решительное, а часто безжалостное, действие публичной власти. Одной из наиболее усердно обсуждаемых в рамках ПИРК тем, была решающая роль правосознания - коллективного и индивидуального - в установлении взаимодействия между нормой и жизнью. Обращение к гуманизирующей проблематике правовой культуры придавало известную привлекательность подходу ПИРК (на фоне догматико-юридического подхода, котоорый предпочитало немало теоретиков права либерального лагеря). На дореволюционном этапе развития ПИРК сюжеты правосознания и правовой культуры с особой тщательностью были рассмотрены Л.А. Тихомировым, полагавшим, что, 'заботясь о значении права в государстве, выше всех политических условий должно ставить выработку личности, способной к свободе'. Без появления личности, становящейся 'в обществе и государстве опорой свободы и права, основой контроля их, не допускающей злоупотребления ими и создающей в этом отношении общественную дисциплину', все запечатленные в позитивной норме личные права в лучшем случае обессмысливаются. В худшем же случае - получают деструктивный заряд. Именно поэтому Л.А. Тихомиров не только обвиняет интеллигенцию в саботаже требований 'авторитета' (предстающего в обличьях государственной власти, культурной традиции, организованного социального окружения и т.д.), но и - в злонамеренном распространении такой трактовки свободы среди масс58. Как было показано, причина наблюдаемой в ПИРК диспропорций значений, присваиваемых двум компонентам правового статуса личности - индивидуальным правам и индивидуальным обязанностям - кроется в специфическом для консерватизма понимании первоэлемента социума. Если либералы видят 'матрицу' социальной системы в индивиде, то консерваторы (по крайней мере, русские консерваторы), считают таковой исторически сложившийся коллектив: социально кооперированных людей, поклоняющихся общим ценностям и сообща мобилизующим свою активность - политическую, экономическую, культурную - на претворение этих ценностей в жизнь (или их защиту). Эта-то общность и является основным субъектом прав, предметный набор которых предопределяется существом выполняемой данным коллективом в масштабах государства функции и которые распространяются на каждого из членов общности (постольку поскольку он соблюдает ей лояльность). В то же время ПИРК - за регуляцию этих социальных конгломератов государством (споры между отдельными течениями консервативной мысли касались лишь объемов и методов такого вмешательства). Общество, по мнению консерваторов (за вычетом, разве, славянофилов), подлежит неусыпному надзору со стороны государства59. Впрочем здесь следует оговориться, что авторитарно-властное формирование государством лично-правового статуса своих подданных, с одной стороны, отвечало патерналистским склонностям консерваторов, но, с другой стороны, ввиду растущей популярности социалистических идей, они, не испытывали эйфории и от чрезмерного вмешательства государства в эту сферу. Законодательство, говорит Победоносцев, не должно быть чересчур регламентирующим, оно не должно 'стеснять личную свободу человека в удовлетворении его органических потребностей'60. Государственное вмешательство признавалось вредным и тогда, когда оно, в конечном счете, пролагало дорогу индивидуалистическим началам. Так, еще славянофилы возвысили голос против вмешательства государства в деятельность сословий, ускоряющую их разрушение. Распада этих социальных образований, имеющих многовековую историю, консерваторы не хотели не только потому, что уничтожение сословий, по их мнению, не могло закончиться ничем другим, кроме торжества 'атомизованного' общества западного типа, но и потому, что при сословном строе 'обеспечены очень прочно права личности' (как раз за счёт принадлежности индивида к какой-либо корпорации). У Л.А. Тихомирова эта идея, будучи провозглашена не в обстановке николаевского режима, подавляющего малейший намек на самодеятельность общества (как у славянофилов), а в условиях России модернизирующейся и рушащей сословные перегородки, приобретает недвусмысленно консервативное звучание. Получение личностью прав 'вне общества', т.е. вне связи с членством в одной из институционализированных групп (корпораций), обладающих коллективными обязанностями перед государством, превращает личность в 'революционную силу'. Поскольку 'права личности в анархически расстроенном обществе есть химера', постольку Л.А. Тихомиров суров к людям и движениям, 'с особенной настойчивостью указывавших на права личности' и требовавших их автоматического увеличения вплоть до достижения объема прав, соразмерного тому, которым пользовался на тот момент человек Запада. Даже 'постепенное законодательное расширение прав личности подрывает сословный строй, ибо выводит личность из-под дисциплины этого строя', что должно побуждать к сугубой осмотрительности -- во избежание скороспелой либерализации и ее неизменно-плачевных последствий 61. По мере становления гражданского общества ('социального строя'), пишет Л.А. Тихомиров, все большее значение приобретает то, как складываются взаимоотношения между государством и личностью. Если при патриархальном строе права личности оберегались непосредственно родовыми или племенными группами, то по мере усложнения структуры общества способность отдельной группы к 'всесторонней охраны свободы прав личности своих членов ослабляется'. Например, сословие способно предоставить личности меньшую защиту, чем род. На определенной стадии своего развития любое государство сталкивается с настоятельной необходимостью нормативного упорядочения индивидуальных прав (хотя на ранних этапах государство 'почти не имеет отношения к личности', будучи занято улаживанием межгрупповых отношений). В сословном обществе личность уже ищет покровительства государства. Л.А. Тихомиров обращает внимание, что только сильная государственная власть может справиться со всей сложностью встающей перед ней задачи (интересы государства в амплуа объединителя социальных групп могут придти в столкновение с его же интересами в амплуа защитника прав личности) и избежать участи как олигархии, так и охлократии62. Сословное государство, убеждает ПИРК, патерналистски опекающее социальную и даже личную жизнедеятельность своих поданных, более ограждает их права, нежели либеральное государство-'ночной сторож'. Неслучайно В.П. Мещерский противопоставляет демократические Соединенные Штаты Америки - 'царство наживы с девизом 'всё для денег, ничего для человека'...' - российской автократии, где 'личность, в силу уцелевших ещё преданий патриархальности, имеет право на заботу о себе'63. Между патерналистскими симпатиями идеологов консерватизма и происходившим в 1880-90-х гг. развитием фабрично-заводского законодательства существовала довольно тесная причинно-следственная связь. Консервативный патернализм оказал влияние на становление социального законодательства и в Западной Европе: 'консерваторы развивали свою социальную школу (в Германии она была представлена Бисмарком, во Франции - Наполеоном III, в Англии Дизраэли)'64. Государство должно как оберегать иерархическое строение общества, так и предотвращать чрезмерную разнородность его структуры, ибо та мешает национальному сплочению, препятствуя сотрудничеству групп, составляющих это общество. Поэтому идеи консерваторов-элитистов, гласящие не просто о неравноправии сословий (оправдываемом функциональными различиями их коллективных обязанностей перед государством и отчасти разницей в культурном потенциале), но о первенстве сословия дворянского, окончательно изжили себя уже к рубежу XIX-XX вв. Да и ранее, в первые пореформенные десятилетия, позиции 'дворянского консерватизма' защищали очень и очень не многие (группа идеологов, связанных с газетой 'Весть'; К.Н. Леонтьев; В.П. Мещерский). Большинство же представителей ПИРК относило себя к сторонникам 'народного самодержавия' - течения, конкурирующего с 'дворянским консерватизмом'. Ведущими его идеологами выступали до революции Н.Я. Данилевский и Л.А. Тихомиров, а после неё - И.А. Ильин. Заметим, наконец, что сама политическая действительность, в обстановке которой складывалась ПИРК, не располагала к появлению на этой интеллектуальной почве предрасположенности к расширению прав личности, ибо такое расширение не могло не колебать самодержавие. Между тем, осуществлять идеологическую защиту этой формы правления считали себя призванными все авторы, разрабатывающие ПИРК. С одной стороны, они писали о том, что лишь верховная власть (монарх) может рассматривать личность не только через позитивно-правовую призму (как 'гражданина'), но и через призму естественноправовую (как 'человека'). Бюрократия же, как имеющая дело лишь с 'гражданином' (т.е. с человеком, уже поставленным под охрану государства), лишена такой возможности. Оттого только верховная власть в состоянии установить степень 'терпимости государства в отношении самого человека'. С другой стороны, повторим - диапазон тех прав, которые могли бы безвозбранно дароваться своим подданным самодержавной властью (если та, конечно, желает оставаться по-прежнему прочной) - не мог не быть узок. Не зря же князь В.П. Мещерский, прекрасно ощущая это обстоятельство, обличал либеральную печать именно за 'проповедь той свободы индивидуальной, которая покушается на правительственную власть'65. Мыслителям послереволюционной эмиграции, 'органическая неспособность императорской власти к самоограничению' представала в ещё более ясном свете. Г.П. Федотов, чье творчество носит следы воздействия консервативной традиции, тонко уловил эту особенность правового положения поданных самодержца: 'перед царём, как перед Богом, нет унижений; по отношению к нему не может быть и речи о каком-либо своём праве или своей чести' (вследствие чего, надежды на предоставление личности всей полноты прав и свобод при одновременном сохранении старого порядка не могли быть ничем иным, кроме как 'величайшей утопией')66. Возведение долга и смирения в ранг этических эталонов индивидуального поведения предопределило повышенное внимание ПИРК к внутренней и внешней дисциплине, как 'жизненному началу, принципу, безусловно важному для общежития'. Способность понуждать себя к возложению груза 'долга' есть главный атрибут человека-гражданина. По И.А. Ильину, право, 'сохраняя, накопляя, уясняя, упрощая правила, устрояющие жизнь', прежде всего должно 'приучать людей к самоограничению'67. В праве, корректирующем средствами государственного принуждения изъяны человеческой природы, ПИРК ценит именно дисциплинирующую функцию (приводимую в действие по преимуществу репрессивными мерами). Если же люди (а по природе своей они склонны к 'изгнанию из жизни всякой дисциплины') оказываются предоставленными самим себе, то в обществе разыгрывается вакханалия 'полного неуважения к собственности, к договорам и обязательствам, к семейным обязанностям и т.д.' и 'общество стоит на голове'. Консерватизм не верит в 'раскрепощение' человека чисто юридическими средствами. ПИРК считает аттестацию свободы изначальным состоянием (и первичной потребностью) человека - мифом, который злонамеренно эксплуатируется 'разрушительными' идеологиями. Масштабом свободы, повторяет Ильин вновь и вновь, должна служить 'зрелость духа', которую удостоверяет ответственное поведение субъекта этих свобод. Проблема личной свободы и объема индивидуальных прав, её обеспечивающих, переводится им в плоскость безусловного долга человека перед социальными объектами (государство, родина и т.д.). Свободен, следовательно, не тот, кто может делать все, что он хочет, но тот, кто может быть тем, кем он должен быть и является на самом деле таковым. Здесь слышен отзвук тихомировского представления о том, что не только правовая культура способна воздействовать на функционирование права, но и, обратно, 'законодательное определение объёма прав, требуемых личностью' есть необходимое условие выработки 'личности, способной к свободе'. Напомним, что Л.А. Тихомиров, раскрывая этот - превалирующий в структуре его учения о праве - сюжет, указывал, что 'охрана свободы и прав, требуемых личностью, должна быть столь полной, сколько требует развитость личности' и что характеристики национального правосознания не могут не приниматься в расчет при определении параметров лично-правового статуса68. Субъективное правомочие предполагает за субъектом этого правомочия желание пользоваться им. Ограничение свободы, по единодушному мнению Л.А. Тихомирова и И.А. Ильина (неукоснительно проводившим демаркационную линию между действительной и юридической свободой), только тогда обнаруживает себя как ограничение, когда покушается на то, чего хотят люди в действительности. Одним словом, права и свободы должны естественно конституироваться, а не конструироваться искусственно. Иначе, юридическое дозволение совершать (не совершать) что-либо окажется (в лучшем случае) попросту не востребованным либо (в худшем случае) откроет простор слепым инстинктам и необузданным страстям. Со своей стороны, И.А. Ильин рекомендует интерпретировать распространённое представление о том, что 'право служит свободе' сугубо в ограничительном смысле. Конечно, назначение личных прав - защита свободы воли их субъектов. Но не стоит примешивать к 'ядру естественной свободы ложные примеси'. Вдобавок, не все составные 'свободы истинной' доступны юридическому закреплению, поэтому-то И.А. Ильин представляет в положительном свете приписываемое им русскому национальному правосознанию, свойство 'ценить свободу духа выше формальной правовой свободы'69. Ильина удручает таящееся в каждом человеке 'эгоцентрическое тяготение к свободе', не обремененное сознанием долга и выражаемое, в том числе, тем, что каждый только и 'ищет, как обеспечить себе свои естественные права'. Между тем, человеку, полагающему себя субъектом права, надо, не переставая, созерцать пределы своей свободы как рубежи самоограничения; 'как необходимую и священную грань своего поведения'; как, наконец, ту грань, выход за которую убивает в человеке субъекта праа. Итак - формулирует Ильин ту точку зрения, которой стала придерживаться ПИРК на позднейшем этапе ее развития - для того, чтобы право действительно стало 'мерой реального поведения', его субъекту необходимо научиться 'воочию осязать пределы своего правового статуса' и уметь преобразовывать предоставленную ему свободу в добровольную лояльность70. Для И.А. Ильина понятие 'свобода' связано прежде всего с внутренним миром человека. Превратить личность в подлинного субъекта права - не значит снять с нее большинство наложенных извне запретов. Духовный раб, преждевременно получив закрепленную позитивно-правовой нормой формальную свободу, не в состоянии воспользоваться полученным согласно его истинному назначению. Свободное общество, по И.А. Ильину - вовсе не то, где каждый располагает некой суммой прав и свобод. Свободное общество - то, где все поступки индивида опосредуются импульсами внутреннего самоуправления. 'Самоуправление есть не система внешних действий и внешнего порядка, но внутренний строй индивидуальных правосознаний и особая связь между ними'. Такое 'самоуправление', осуществляемое субъектом права над своими инстинктами и действиями, предполагает как зрелое индивидуальное правосознание, так и высокий уровень коллективной правовой культуры в целом. Лишь тогда происходит солидаризация индивидуальных воль, направляемых на свершение онтологических целей права; лишь тогда происходит подлинное приобщение индивида к государственным делам, даже если сам он не участвует непосредственно в принятии решения. Итак, И.А. Ильин, соглашаясь с тем, что государство 'всецело покоится на признании человеческой личности', при этом считал обязательным уточнить сущностные характеристики индивида, претендующего на статус субъекта права. Он должен являть собой 'центр самообладания', для него 'самовоспитание и самостроительство' есть естественное право и одновременно непременная обязанность. Иначе говоря, индивид должен уметь быть не только 'правомочным', но и 'правообязанным'. Для этого правосознанию надо стать 'духовной дисциплинированностью инстинкта'. Наоборот, преувеличенное представление личности о своих правах заставляет ее забывать про неотрывные от статуса субъекта права обязанностях, пренебрегть ими и, в итоге, 'самоликвидировать' себя как субъекта права. Лимиты личных прав. В вопросе лимитов личных прав идеологи русского консерватизма были единодушны относительно двух положений. Положение первое: максимально допустимая законом мера свободы должна быть 'укоренена в народном правосознании'. Положение второе: свобода обязательно имеет свои границы, устанавливаемые государством и предотвращающие злоупотребления ею. Границы эти могут быть постоянными, тогда они закрепляются законом, а гражданам надо 'стойко блюсти законные пределы свободы'71. Границы могут быть и подвижными, устанавливаемыми - в случае государственной необходимости - внутри границ постоянных. Для В.П. Мещерского, например, не вызывало сомнений, что урезание прав индивидов и групп населения 'может иметь место <...> по государственной причине, т.е. по причине государственных интересов'. В свою очередь, говоря про временные лимиты личных прав, Н.А. Энгельгардт ссылается на Запад, где 'гарантии личной и общественной свободы, установленные конституциями, не выставляются как требование абсолютно обязательное для государственной власти'. Он призывает 'русских людей намотать на ус слова американского президента Дж. Квинси Адамса: 'Есть два вида власти - власть на время мира и власть на время войны'...'72. Надзор государства за пределами личных и корпоративных свобод (включая, в случае надобности, оперативное изменение их набора и объема) вдвойне необходим при либерализации политического режима. В подтверждение А.С. Хомяков приводит пример, когда высвободившаяся от цензурного гнета пресса 'долго не может сознать и определить границы своих обязанностей и своих прав, принимая часто беззаконную дерзость за законную свободу'. Критерий 'государственного интереса' при установлении границ деятельности корпораций признавался руководящими и высшими сановниками императорской России. Так, министр финансов Н.Х. Бунге (будучи к тому же университетским профессором) прямо заявлял, что 'не опасается понижения учёного уровня через стеснения свободы чтения и слушания' лекций в университетах73. ПИРК оппонирует либеральной позиции по вопросу ограничений индивидуальной свободы, рельефно отображенной в одном из 'манифестов' либерализма XIX в. эссе 'О свобде' Дж.С. Милля. Почти все виды социального контроля за поведением индивида Миллем были оценены как зло, которого надо стараться избегать (ввиду чего стеснять свободу действий человека можно лишь с тем, чтобы не дать сделать зла другим индивидам). По мнению ПИРК из круга лимитирующих факторов совершенно неоправданно устранены два: польза ограничиваемого лица и благо общности, это лицо в себя включающей; к тому же, к понятию 'причинение вреда другим' либерализм, как правило, 'забывает" отнести случаи нарушения кем-либо своих обязательств перед государством, обществом, корпорацией (профессиональной, конфессиональной и т.д.). Резко расходясь с подобным толкованием свободы, ПИРК, в силу присущего ей 'юридического морализма', требует последовательного применения принципа принуждающей моральности, даже если это происходит за счет принципа неотчуждаемых свобод. Решая проблему надлежащего лично-правового статуса, ПИРК предлагает помнить, что даже самые неприемлемые для современного взгляда ограничения свободы были в своё время вызваны насущнейшими потребностями, испытывавшимися государством и обществом. А.С. Хомяков, являясь, как и все славянофилы, противником крепостного права, тем не менее видел в 'запрете перехода и неправильного кочевания крестьян, неподведомственных никакой гражданской власти' самый важный законодательный акт царствования Фёдора Иоанновича. Закон, направленный на борьбу с чрезвычайно вредящей на тот момент государству миграцией населения, 'был очевидно необходим'74. Поэтому оценку политического режима (формы правления, государственного устройства) нельзя вульгаризировать, ставя в прямую зависимость от арифметического подсчёта правомочий, предоставляемых здесь индивиду (народу в целом, если речь идет о форме правления; периферийным частям государства, если речь идет о государственном устройстве). С другой стороны, разоблачая 'фальшь' конституционализма, консервативные мыслители России указывают на иллюзорность многих из формально провозглашенных в государствах Западной Европы прав и свобод. Эта фиктивность объяснялась причинами как объективного порядка (неосуществимость продекларированных прав), так и субъективного ('люди дорожат только теми правами, которые приносят дейтвительную пользу'). По мнению ПИРК гарантии личных прав должны отойти на задний план, когда это может сделать более эффективной борьбу с каким-либо социальным злом. Чаще всего предлагалось 'упростить' уголовно-процессуальные гарантии (ужесточить надзор за содержащимися под стражей; учредить 'суд исправительной полиции', который бы по ускоренной процедуре рассматривал дела 'хулиганов и уличных воришек' и т.п.). Консерваторы также отстаивали архаическое право сельских обществ принудительно удалять из своей среды крестьян, подозреваемых в совершении преступлений (чаще всего - конокрадства или поджога), но не уличенных в этом. Представители ПИРК доказывали необходимость в данном случае поступиться принципом презумпции невиновности тем, что община, 'в отличие от суда, всегда знает, кто совершил преступление', а если это право у общины будет отнято, тогда подозреваемых 'ждет самосуд'75. Существовали и такие отношения социально-экономического и культурного характера, где ПИРК никак не могла пойти на дарование индивиду полной свободы выбора. К ним, в частности, принадлежали вопросы вероисповедания и отправления культа. Решая проблему свободы совести применительно к России, ПИРК опиралась на выводы церковных историков и специалистов области церковного права (часто в роли такого авторитетного эксперта выступал профессор церковного права Юрьевского университета М. Красножен). В консервативной печати можно было нередко встретить перепечатку статей по этой тематике, заимствованных из провинциальной синодальной прессы - епархиальных ведомостей76. Свобода совести. Из всех идеологов русского консерватизма наибольшее внимание разработке консервативного подхода к свободе совести уделял митрополит Филарет. Не отрицая, что в религиозной сфере желательно избегать принуждения, митрополит сразу же добавляет, что 'Свод Законов назначил приложению сего правила справедливые пределы' и 'избыточествующей терпимости в деле веры и совести' быть не должно. 1860-м годам, обнаружившим тенденцию к большей, чем раньше, веротерпимости, Филарет ставит в пример царствование Николая I, усекавшего 'терпимость - справедливостью и предосторожностью'. 'Воспрещается совращать православных в раскол <...> если бы ослушники сего не преседовались законом, то как же иначе государство охраняло бы веру и верных ей? А если уклонившиеся от законного порядка и содействующие уклонению других ограничиваются законом в правах, злоупотребляемых ими, то тут видно одно законное следствие общественного благоустройства, иначе не будет пределов своеволию и прельщению'. В этих словах как нельзя лучше раскрыт взгляд ПИРК по поводу 'разумного' состава и объема личных прав в православном и самодержавном государстве77. ПИРК всегда исходила из того, что свобода совести никаким образом не должна служить помехой в деле исполнения человеком своих обязанностей перед государством и обществом. Так, известие о наложении штрафа на 'толстовца', отказывавшегося исполнять обязанности присяжного заседателя и ссылавшегося при этом на Евангелие и свои убеждения, 'Русским вестником' было встречено с удовлетворением: 'в юридической жизни нет прав без обязанностей'78. С присущей его стилю обнаженностью доминирующей идеи обозначил эту позицию В.П. Мещерский: 'какое значение могут иметь свобода веры и свобода печати по сравнению с нуждами 80 миллионов? <...> тут вопрос простой статистики'; 'мало ли, кто что считает своим убеждением и истиной, каким образом власть может спокойно смотреть на распространение всяких верований и убеждений?!'79 Но между течениями внутри ПИРК (и, следовательно, между печатными органами, отражающими точку зрения этих направлений) по вопросу свободы совести, существовали и некоторые расхождения. Так, например, 'Гражданин' считал, что притеснения католиков и лютеран могут оттолкнуть от самодержавия ту часть имперской элиты, которая принадлежит к этим исповеданиям. Любопытная полемика произошла между умеренно-консервативным 'Русским обозрением' и 'Московскими ведомостями', являвшимися самыми упорными противниками свободы совести и свободы слова (в той мере, в какой последняя соприкасается со свободой совести). Спор разгорелся по поводу прочитанного Вл. Соловьевым реферата о средневековом христианстве. 'Московские ведомости' усмотрели в нем оскорбление православия и христианской веры. Вступившееся за философа 'Русское обозрение', не только обвинило 'Московские ведомости' в желании 'подвести Вл. Соловьева под уголовщину' и в 'защите инквизиции', но и уазало на 'неудовлетворительность действующего законодательства относительно преступлений против веры', предложив в сторону смягчения 'изменить ст.178 и ст.179 Уложения о наказаниях'80. Определенная коррекция подхода ПИРК к проблеме свободы совести происходит накануне I русской революции. Известные уступки, на которые пошла верховная власть (например, окончательная легализация старообрядчества), обосновывались консервативными идеологами тем, что благо государства требует ограничения свободы совести не столько собственно религиозными, сколько политическими детерминантами. Так как, например, старообрядцы давно проявили свою преданность престолу и патриотизм, то консерваторы были согласны с предоставлением этой конфессии свободы в отправлении своего исповедания и всей полноты гражданских прав. При этом вспоминалось, что к уравнению старообрядцев с православными звал еще четверть века назад И.С. Аксаков. Напротив, предупреждали консерваторы, веротерпимость в отношении, например, поляков была бы первым шагом к их равноправности, а та, в свой черед оказалась бы - прологом к распаду империи81. Соответственно, и после издания Манифеста 17 октября 1905 г., провозгласившего свободу совести, консерваторы продолжали утверждать, что полный либерализм в вероисповедных вопросах подобен мине замедленного действия, а потому допустим быть не может82. Так, один из последних председателей царского правительства, Б.В. Штюрмер, единомышленник В.П. Мещерского, посещавший собиравшийся в салоне князя политический кружок, гневался на бездействие местного губернатора, который не предпринял ничего для того, чтобы к умиравшему Л.Н. Толстому проник бы священник для его причащения. Семья писателя приложила все силы для недопуска священнослужителя, присланного Синодом, и губернатор ссылался в свое оправдание на то, что он не имел права сделать что-либо с родственниками Л.Н. Толстого. 'Я удалил бы силой семью и насильно ввел бы к нему священника <...> разве можно говорить о праве, когда дело идет о возвращении души Толстого в лоно церкви', - заявлял Штюрмер, соединявший в одном лице носителя консервативного правопонимания и обладателя широких возможностей правоприменения (что, в целом, было характерно для бюрократической элиты стаой России)83. Свобода слова. Свобода слова также являлась для ПИРК тем участком личных прав, который подлежал непременному лимитированию84. Представители ПИРК были глубоко уверены, что, когда речь идет о печати, адресующейся к многочисленной аудитории, то государство имеет все права ограничить не только высказывание мнения по тому или иному вопросу (сопряженное с оценкой, комментарием), но даже простую передачу информации о тех или иных событиях. Почти все ветви русского консерватизма были в этом солидарны. Так, ультраконсерватор В.П. Мещерский извещал о своем полном согласии с умеренным консерватором Д.Н. Цертелевым, что 'ограничение свободы слова не есть ограничение личной свободы', но есть вещь жизненно необходимая для поддержания общественного спокойствия. Особняком держалось разве что славянофильское крыло ПИРК, изначально разделявшее позицию своего идейного вождя И.С. Аксакова по поводу того, что рамки свободы печатного слова должны определяться не лояльностью данному правительственному курсу, но быть шире, ограничиваясь лишь критерием лояльности самодержавию85. Впрочем, антибюрократические выпады, оправдываемые радением о судьбах самодержавия, позволяли себе и не славянофильские издания консервативного стана. Как и в других случаях, консерваторы апеллировали к опыту Запада, пытаясь разбить созданный либеральной прессой образ парламентарного строя как режима, предоставляющего полную свободу слова. 'Провозглашенный на Западе принцип свободы печати и по теории не выражает собой отрицания всяких границ для этой свободы, на практике же эта последняя подвергается весьма существенным ограничениям', о чем свидетельствует 'поучительная практика предупредительной и репрессивной деятельности современной полиции западноевропейских государств'. Более того, консерваторы порой даже сообщают о своем несочувствии 'административно-полицейским мерам', допускающимся в западноевропейских странах по отношению к печати86. Представители ПИРК объясняли важность контроля за печатью, между прочим, и тем, что без него клевета будет безудержно тиражироваться. Однако к 'инсинуирующей' и 'оскорбляющей' печати консерваторы предъявляли претензии весьма и весьма избирательно - все зависело от идеологического контекста конфликтной ситуации. В одних случаях консерваторы пользовались возможностью призвать к ужесточению ответственности за оскорбления в печати или же как-то оправдать ответные самоуправные действия стороны, посчитавшей себя пострадавшей от диффамации (так было в нашумевшем инциденте нанесения одним земским начальником побоев сотруднику газеты 'Новости' М.О. Меншикову)87. В других случаях - наоборот, предпринимались усилия доказать, что имели место только 'резкие выражения в печати', которые никак нельзя квалифицировать как клевету. Как правило, так происходило тогда, когда перед судом представали консервативные журналисты (причем нередко - за чересчур резкие нападки на деятелей юстиции). Так было, когда перед судом оказались бывший редактор 'Московских ведомостей' С.А. Петровский и сотрудница этой же газеты по обвинению в 'клевете на адвокатуру'; так было и в деле писателя Е.Л. Маркова, обвиненного в клевете на судебного следователя и т.д.88 Манифест 17 октября 1905 г. провозгласил свободу слова неотъемлемым правом российских поданных, вследствие чего консерваторам пришлось несколько пересмотреть свои взгляды на этот предмет. И раньше даже самые закоренелые враги гласности из числа консервативных идеологов соглашались с полезностью 'разумной свободы печатного слова'. Таковой в их глазах выглядело, например, решение о помещении в 'Правительственном вестнике' кратких выдержек из дел, рассматриваемых Государственным Советом89. Теперь, продолжая настаивать на том, что регламентации печати как 'организации общественного разума' - не избежать ни в каком государстве, ПИРК сдвигается в сторону позиции, прежде занимаемой лишь славянофилами. 'Русский вестник', который при М.Н. Каткове порицал 'предосудительное увлечение' славянофильской печати ('День', 'Русь', 'Москва'), считавшей, что критика правительственных мероприятий возможна, если критикующий движим преданностью престолу, теперь начинает почтительно цитировать суждения А.С. Хомякова и И.С. Аксакова90. Каковы, помимо свободы совести и свободы слова, иные категории личных прав, видимых ПИРК не иначе как поставленными в четко обозначенные границы (которые государство при нужде могло бы сужать еще больше)? Сюда входили те права, которые, по мнению консерваторов, в первую очередь могут стать объектом злоупотреблений со стороны врагов существующего строя. Именно эта группа личных прав подверглась ограничительному нормированию в 'Положении об усиленной охране', принятом после убийства Александра II и на долгие годы оставшимся 'Habeas corpus act' подданных российской короны91. Это ограничение свободы передвижения (что также оправдывалось заинтересованностью государства в том, чтобы 'все крестьяне не ушли с земли')92. Это ограничение свободы собраний93. Это - ограничение неприкосновенности жилища и личности (в том числе парламентариев)94. Любопытно, что, неодобрительно относясь к 'законности' в тех случаях, когда ее соблюдение - т.е. строгое исполнение законов, - по мнению консерваторов, находится в противоречии с соображениями политической целесообразности, ПИРК называет именно 'законность' в качестве одного из тех факторов, которые не только ограничивают (и должны ограничивать!) индивидуальную свободу, но и прямо не совместимы со сколько-нибудь широким кругом индивидуальных правомочий. Для той позиции, которую ПИРК занимала по вопросу сочетаемости 'законности' (разумеется, в консервативном понимании этого термина) и свободы, характерна реакция 'Гражданина' на одну из думских речей В.А. Маклакова. Оратор кадетской фракции заявил, что на первом месте у русского народа стоит и не может не стоять требование свободы. В ответ 'Гражданин' указал, что 'свобода' в либеральном понимании этого слова не может не противоречить законности и что поэтому надо добиваться не свободы вообще, но 'разумно-правовых свобод'95. И в западноевропейской консервативной мысли законность, поддерживающая государственный порядок, обычно противопоставляется индивидуальной свободе, чреватой анархическими 'излишествами'. Однако, в отличие от ПИРК, согласие законности и индивидуальной свободы здесь в принципе не исключалось. Это признавал еще Э. Бёрк, когда обращался к революционным законодателям французского Конвента: 'Если бы вы не вычеркнули из памяти своих предков, сохранили живыми прежние принципы, то вы показали бы, что свобода не только совместима с законностью, но, когда она не отвергает дисциплину, то и способствует ей'96. Имущественные права. ПИРК утверждает и жизненную важность ограничения принадлежащих индивиду имущественных прав. Одно из существенных различий идеологий западного и русского консерватизма состояло в том, что на Западе довод государственной пользы был поставлен в известные рамки, вне которых и консерваторы не позволяли государству посягать на личные (имущественные, неимущественные) права. Таким иммунитетом наделялись прежде всего права собственности, защиту которых Берк провозглашал 'первым и изначальным обязательством гражданского общества'. Недаром, он столь яростно нападал на депутатов французского Конвента, решивших конфисковать собственность католической церкви для покрытия государственных долгов. Для Берка неоспоримо, что 'состояние отдельных лиц, полученное по наследству или приобретенное в результате участия в прибылях какого-либо общества, не является гарантом для государственных кредиторов'97. Позиция же подавляющего большинства отечественных консерваторов была принципиально иной. ПИРК не просто резервировала для государства более просторное поле экономической деятельности, чем то, которое отводилось государству консерваторами Запада, но и предоставляла государству несравненно большую свободу рук в обращении с объектами частной собственности. На протяжении всех пореформенных лет ПИРК отстаивала право государственной власти на их отчуждение (исключение составляла, разве что, позиция органа поместного дворянства газеты 'Весть' в отношении наделения крестьян землей в ходе реформы 1861 г.). Так, М.Н. Катков, высказываясь за передачу железных дорог в казну, потому, что железнодорожное дело из-за очевидного присутствия государственного интереса не может быть предметом частного права. Отметая сомнения в юридической корректности подобного тезиса, Катков доказывает безусловное право государственной власти на совершение 'этого акта своего верховенства, точно также как это было при отмене крепостного права, введении и упразднении откупов и т.д.'98. Правда, уважение собственнических прав (особенно помещичьего землевладения) ПИРК рассматривала в качестве показателя культурного совершенства народа99. Но в неукоснительном соблюдении массами прав собственности ПИРК видела не столько обеспечение одного из неотъемлемых прав индивида, сколько надежную гарантию неприкосновенности существующего строя в целом. Как и в остальных случаях, консервативные публицисты приводили для пущей убедительности примеры того, как широко право собственности урезается в странах Западной Европы и Северной Америки: - 'в основу всего нашего законодательства лег принцип неограниченности имущественной свободы; не то на Западе...'100. Реконструировать воззрения ПИРК по поводу пределов имитирования государством права частной собственности помогает обращение к опубликованным в 'Русском вестнике' двум пространным рецензиям на исследования, касающиеся правового статуса земельной недвижимости. Работа А.А. Башмакова 'Основные начала ипотечного права' получает здесь положительный отзыв прежде всего за то, что автор, установив тесную связь данного института гражданского права с такими значимыми для консерваторов аспектами контрреформенного внутриполитического курса как русификация и сословность, акцентировал право правительственной власти беспрепятственно вмешиваться в отношения, вытекающие из залога недвижимости. В русле представлений ПИРК лежали и другие соображения А.А. Башмакова относительно соподчинения имущественных прав праву государства на обеспечение общественной стабильности. Так, несомненно консервативную природу имел развиваемый им тезис о взаимосвязи, существующей между поддержанием стабильности и охраной традиционного социально-политического устройства, в силу чего государство должно пресекать 'излишнюю подвижность земельного фонда'. Типично консервативным патернализмом веет от указания на то, что власть должна бдительно следить за распредлением недвижимости как 'защитница слабых'. Наконец, консерваторов не могло не располагать к себе отторжение Башмаковым 'доктрины невмешательства власти в гражданские сделки'. Этот вывод, по существу, переносил приводимые в исследовании аргументы в пользу активного присутствия государства в ипотечных правоотношениях и на другие цивилистические институты101. Напротив, отрицательной была рецензия на монографию В.И. Курдиновского 'Учение о некоторых ограничениях права собственности на недвижимость в России'. Хотя автор работы признавал законность ограничения соответствующих прав российских поданных инородческого происхождения, но 'Русский вестник' не устроило то, как обосновывается это право. Если Курдиновский выставляет 'стеснение в этой области поляков и евреев легальным ограничением их прав', то 'Русский вестник' утверждает, что речь идет не об ограничении (ибо оно предполагает уже имеющееся право), но о непредоставлении такового права государством. Невозможность инородцам приобретать недвижимость 'означает, что ни те, ни другие просто не способны приобретать такие права'. Иными словами, постулируется то, что право собственности не только не является естественным правом, но и не является неотъемлемым компонентом дееспособного состояния. Государство либо предоставляет это право отдельным категориям своих граждан (и тогда может ограничить это право), либо не предоставляет102. То свойство консервативного правового мышления, которое можно обозначить как 'юридический морализм' - тенденция к криминализации поведения, признаваемого аморальным - также подталкивало ПИРК к признанию позволительным для государства уголовно преследовать определенные виды реализации права собственности. В частности, именно так обосновывалось уголовное наказание за ростовщичество (правда, предлагалось квалифицировать займ в качестве ростовщического не по размеру процентов, как то устанавливалось в правительственном законопроекте, но в зависимости от тех условий, в которых заключался договор займа)103. Характерный обмен мнениями, проливающий свет на отношение ПИРК к праву собственности, состоялся на страницах консервативной печати по вопросу литературной собственности. Сравнительно немногочисленную поддержку получило мнение о праве автора разрешать или не разрешать перевод своего произведения. Правда и оно аргументировалось не столько неприкосновенностью права интеллектуальной собственности как таковой, сколько тем, что если за автором это право будет не закреплено, то создается угроза появления 'множества безграмотных переводов, снижающих культурный уровень'104. Куда больший успех стяжала противоположная точка зрения, гласящая, что 'литературная собственность, как и любая другая, может быть отчуждаема в видах общественной пользы' и, во всяком случае, 'не должно быть признаваемо право на разрешение перевода (только на гонорар)'. Однако Л.А. Тихомиров считал необязательным соблюдать и право на материальное вознаграждение, если речь идет об иностранных писателях. Отвечая Э. Золя, направившему русским издателям открытое письмо с требованием оплаты французским писателям за перевод их сочинений, он писал - 'мы не можем считать себя обязанными признавать понятие о собственности именно в том виде, в каком понимают его французы'. Заключить двустороннюю конвенцию об охране права интеллектуальной собственности, рассуждает Тихомиров, 'мы можем лишь постольку, поскольку сходимся в понятии о праве, а без сознательного убеждения, только потому, что требуют другие, заключать конвенцию, конечно, нельзя <...> Едва ли наше правительство станет предвосхищать в этом случае выводы общественного сознания'105. Теми же мотивами обосновывался большей частью консервативной печати отказ присоединиться к Бернской конвенции. Накопленный на Западе опыт правового регулирования интеллектуального творчества 'надо принять к сведению', однако - деятельность 'в области литературы и художеств имеет свои законы, которые изменить законодательный акт не может'. Оттого, утверждал 'Русский вестник', при выяснении 'нашего отношения к образованному в Берне международному литературному союзу' России следует исходить из того, что она 'имеет свои, совершенно отличные от Европы интересы, составляя особый мир, во многих отношениях своеобразный и самостоятельный'. Когда пять лет спустя вопрос о вхождении России в Бернский союз вновь начал дебатироваться, то против подписания конвенции со всей определенностью высказалось 'Русское обозрение' - 'у русских другое с европейским понимание собственности, а правительство должно равняться на народное правосознание'106. Юридический морализм. Как отмечалось выше, ценности, принадлежащие религиозно-этической плоскости, консерваторы полагали первенствующими над ценностями, принадлежащими плоскости собственно правовой ('законность', 'законопослушность' и т.д.). Эти высшие онтологические величины исторически предшествуют юридическому нормотворчеству, а с появлением последнего доминируют над ним. Поэтому, если либеральное правопонимание предполагает, что только явно опасное для общества отклонение от морали следует считать преступлением, то ПИРК, сознавая, что без поддержания вековых нравственных устоев трудно, если не вовсе невозможно, сохранение самобытности русского общества, говорит: государство - страж общественной стабильности - обязано ставить вне закона все нарушения принятой морали. Отсюда - стремление сообщить юридическую нормативность моральным заповедям (которые, согласно точке зрения ПИРК, уже получили легитимацию опытно-историческую и метафизически-религиозную). Это, отличающее ПИРК свойство, выше было названо 'юридическим морализмом'. Среди глашатаев 'юридического морализма' особенно выдается фигура В.П. Мещерского. Со страниц редактируемого им 'Гражданина' то и дело раздавались наставления 'беречь общественную нравственность, как главную силу государства'. Историческим идеалом Мещерского (за сохранение - и даже реставрацию - основных черт которого он боролся на протяжении всего полувека своей журналистской карьеры) было царствование Николая I, т.е. эпоха наибольшей интервенции абсолютистского государства в район частных интересов. Считая, что в число целей, которые право должно преследовать, входит не только защита моделей традиционного поведения, но и усиление почтения к ним, консерваторы были предрасположены видеть в аморальности поведения условие вполне достаточное для его криминализации. После инцидента с аварией царского поезда (1888 г.) В.П. Мещерский заявил, что министр путей сообщения должен просить императора отставить его от должности. Возражения же о том, что министр 'виноват только нравственно, а юридически прав' приводили князя в негодование. 'Только нравственно!!! <...> Что расшатало нас до того, что нравственные обязанности долга иными уже не признаются обязанностями святее и строже всякой юридической и официальной обязанности? Отсюда привычка халатно относиться к служебному долгу'107. То, предпочтя сравнительно осторожный тон и употребляя предположительные обороты, Мещерский пишет: 'Есть случаи, когда задаешь себе вопрос - можно ли допускать безусловно, что вмешательство в семейное дело власти или полиции предосудительно и не должно иметь место?' То - чаще всего - с поднятым забралом он агитирует за меры, призванные насильственно закрепить кодекс традиционной морали (ил реанимировать те 'параграфы' этого кодекса, которые уже обветшали окончательно). Мещерского рассердило оповещение, обнародованное высшей судебной инстанцией империи - Правительствующим Сенатом - об отсутствии в Своде Законов запрета на гражданские похороны, т.е. без соблюдения каких бы то ни было погребальных церковных обрядов. 'Мало ли чего закон не запрещает или не велит? Из этого разве может следовать, что я могу все то делать, что закон не запретил, и всего того не делать, чего закон не велит?! Разве есть закон, обязывающий молиться? Закон разве запрещает носить траур в праздничные и царские дни?' Согласно Мещерскому, осуществление определенных - теоретически 'законных' - возможностей влечет 'смущающий одних и подстрекающих других' эксцесс против норм морали ('скандал'). Такое действие 'не может быть терпимо', поскольку оно - по существу своему - есть 'преступление против общественного благочиния'. Филиппику, мишенью которой, как можно заметить, был избран только-только начинающий утверждаться на русской почве принцип 'все, что не запрещено законом - дозволено', завершает заклинание, обращенное к правительству, впредь не допускать 'подобного квиетизма'108. На приведенном примере легко убедиться, что именно юридический морализм (наряду со специфическими социально-антропологическими представлениями) поощрял репрессивность правового мышления русских консерваторов. И все же, соблюдая необходимую справедливость, нужно признать: далеко не у всех консерваторов этизация права (которой, по сути, вуалировалась политизация права) приняла столь гротескные формы, как у В.П. Мещерского. Некоторые довольно четко разграничивали ту сторону общественной жизни, которая должна подпадать под контроль государства, от тех сторон, которые не подлежат ведению государства и даже вовсе недоступны таковому надзору. Так, Н.С. Лесков - публицист, много лет сотрудничавший с ведущими периодическими изданиями консервативного направления - едко высмеял предложения выделять в театрах специальную ложу для женщин легкого поведения. 'Кто же должен быть избавителем дам света от дам полусвета? У нас ответ исстари готов. Правительство, мол, должно нас освободить от кокоток, распоряжение-де сделать и запретить. Мы готовы вмешать правительство даже в ссоры наши с собственными женами, хотя сколько тут может правительство - мы уже видели <при Николае I А.К.>. Кроме ближайшего сознания полнейшей непригодности всех мер тут ничего нельзя предсказать. За что, за какие грехи впутывать в это дело правительство? Оно кокоток не заводило - их завело общество, которое одно властно с ними разделаться'109. Далее, немало из консерваторов дореволюционной поры - идеологов и государственных деятелей - признавали известное значение личных прав, соглашаясь с тем, что в государстве должна существовать 'личная свобода, без которой нельзя жить по-человечески и та доля общественной свободы, которая есть лучшее доказательство прочности порядка в стране и незыблемости верховной власти'110. Из дневников П.А. Валуева и А.А. Половцева следует, что с середины прошлого столетия в сознании представителей правящих кругов укрепляются представления о прирожденных правах человека, к соответствию с которыми должен быть приведен лично-правовой статус. Так, П.А. Валуев свою записку по крестьянскому вопросу, начинает с того, что 'правом на личность людей едва ли можно было пользоваться, не краснея'. На страницах своего охватывающего многие годы дневника он не раз выражает убеждение, что в большинстве случаев ущемление прав личности просто-напросто политически нецелесообразно, поскольку отдаляет государство от им же преследуемых целей. Не переставая быть искренним монархистом, Валуев осуждает 'всякое неразборчивое насилие, всякое пренебрежение к правам и даже привычкам, по существу своему заслуживающим внимания'. Особенно это касается вероисповедной политики, поскольку православие нельзя поддерживать 'способами, не согласными с его духом' и, в частности, посредством 'принудительных полицейских мер'. Отношение государства к религии должно строиться на началах 'свободы, совести, должной заботливости об определении законных прав'111. Л.А. Тихомиров о пределах личных прав. Освещению оптимального для самодержавного государства правового положения личности и лимитов индивидуальных права, принадлежит далеко не последнее место в концепции права, изложенной на страницах 'Монархической государственности'. Необходимость уважения прав личности причисляется Тихомировым к 'аксиомам склько-нибудь развитого юридического сознания'. При этом делается уточнение, что под 'правами личности' подразумеваются не столько 'права гражданина' (возможности действий человека в публично-правовой сфере, которые может предоставить, а может и не предоставить позитивная норма), сколько о 'правах человека' (вытекают из естественного права и лишь санкционируются законами государства). Гарантом этой группы прав в любом государстве выступает верховная власть, ибо взгляд законотворца на правовые отношения обладает несравненно большей широтой, нежели взгляд правоприменителя. Верховная власть (в России самодержавный монарх) в качестве законодателя должна исходить из 'более глубокого критерия человеческих прав и обязанностей', не сводящегося к тому содержанию личного статуса, которое дает позитивная норма. Именно в этом принципиальнейшее отличие позиции монарха от позиции правительственной администрации, для которой 'человек имеет только права и обязанности, дарованные и возложенные на него законом'. Немалую роль здесь играют также религиозно-этические ценности, значимые для данной верховной власти. Реализуя их в законах, верховная власть 'дает или не дает личности право или определяет какое-либо действие как её обязанность'112. Поначалу ПИРК, не приемля теорию общественного договора, отбрасывала и одно из частных её следствий, а именно: неповиновение граждан в случае нарушения властью своих обязательств перед ними. Однако в трудах Л.А. Тихомирова за индивидом не только признается право на обладание публичными правомочиями, но и признается справедливость соответствующих притязаний с его стороны к государству. Впрочем, он считает допустимым предъявление таких претензий лишь 'власти исполнительной' (т.е. администрации), но не 'власти верховной' (т.е. законодателю). В комплексе индивидуальных прав Л.А. Тихомиров выделял три подкомплекса: права 'человека', права 'члена социальной группы', права 'члена государства или гражданина'. Все они имеют своим основанием 'природную самостоятельность личности' и преследуют цель 'охраны различных сторон её свободы'. Мера же этой свободы устанавливается верховной властью государства. Из естественного права, на которое 'государство не может посягнуть, устанавливая права гражданина и обязанности гражданина', вытекают оба элемента индивидуальных правомочий: личные (гражданские) права и права политические. Объем личных прав определяет 'отношение свободы человека к государственной власти', тогда как объем политических прав устанавливает 'степень и форму участия граждан во власти'. Л.А. Тихомиров отдаёт отчёт в их взаимопроницаемости, когда 'фактическое осуществление политических прав влечёт расширение сферы личных прав, предоставляющих способы политического действия'. Наоборот, 'при неразвитости политических прав ряд личных прав естественно ограничивается'. Примечательно, что Тихомиров предоставляет верховной власти такие правоограничительные полномочия, которые, по существу, шире санкций, налагаемых на лиц, не соблюдающих в своем поведении естественно-правовые нормы. Подчеркивается, что верховная власть 'признаёт права личности в разных степенях'. Объем личных прав зависит от свойств верховной власти и 'при различных её формах неодинаков'. Соотношение политических и личных прав характеризует тип верховной власти, который всегда 'более благоприятствует' одной из двух разновидностей индивидуальных правомочий113. Подтверждая ходом своих мыслей существование различия между 'консервативностью' и 'реакционностью', Тихомиров делает смелый вывод о 'допущении монархическим принципом ряда политических прав <...> тех же, что и в демократических государствах'. Это свобода печати, право союзов и собраний, сопротивление незаконным требованиям власти. Более того, Л.А. Тихомиров, признавая, что природа политических прав такова, что 'всякое право зависимо от политических прав гражданина', вслед за Б.Н. Чичериным, пишет о политических правах, 'принадлежащих гражданам как участникам власти'. Таковы 'участие во всех решениях, которые законом предоставлены в область причастия граждан к власти', 'доступ к государственным должностям' и 'контроль над действиями власти'. Иной раз мысли Тихомирова, (о 'сверхгосударственном праве человека'; о том, что 'все свободы и права гражданские и политические вытекают из прирожденной свободы личности'), звучат просто-таки в либеральном 'регистре'114. Во его взглядах приутствие этатистского вектора выражено слабее, чем в воззрениях таких фигур ортодоксльного охранительства как М.Н. Катков, К.П. Победоносцев или В.П. Мещерский. Автор 'Монархической государственности', осмеливающийся говорить о 'существовании государства только во имя потребностей личности и общества' и об 'обязанностях государства, указующих как его права, так и пределы его действия', вступает в посмертную полемику со своим знаменитым предшественником в кресле редактора 'Московских ведомостей' - М.Н. Катковым. Прямо не оспаривая его формулы, возводившей верноподданическую присягу в ранг русской конституции, Л.А. Тихомиров резонно замечает, что в такой 'конституции' совершенно 'не обозначены те права, которые необходимы для исполнения указываемых ею подданному обязанностей'115. И все же, истинная идеологическая принадлежность представлений Тихомирова по поводу удельного веса прав личности выясняется довольно быстро. Л.А. Тихомиров присоединялся к общеконсервативной точке зрения о том, что все индивидуальные права могут быть ограничены 'законными распоряжениями власти'. На этой позиции стояли даже те, кто признавал существование естественных прав личности, ибо неприкосновенность какого-либо 'естественного права' ими напрямую соотносилась с 'исполнением человеком обязанности естественноразумного существа'. Когда же, указывает Тихомиров, 'бытие личности начинает становиться извращением природы личности, наш нравственный суд обязан не признавать естественного права этого извращённого бытия'. Из логики последующих рассуждений вытекает, что диагноз 'извращённого состояния' (наличие которого устраняет индивида из естественно-правового поля) должна ставить верховная власть, которая 'во всяком государстве установляет и охраняет все проявления права'. Бесспорно, консервативную окрашенность имеют и неоднократно повторяемые им суждения о неразрывной связи между суммой прав, вручаемых личности (а также объёмом каждого права в отдельности), и корпоративной принадлежностью этой личности. Небезынтересно, что в данном случае государственник Л.А. Тихомиров рекомендует себя как сторонника относительной автономности корпораций от государства - в целях повышения устойчивости и корпоративных, и личных свобод. Так как 'свободной личности без самостоятельного <от опеки государства - А.К.> общства не может быть и такая свобода не удовлетворяет личность', то стоит, предоставляя индивидуальные права, прислушаться к 'потребностям коллективности, выдвигающим противоположные <индивидуальным правам и свободам - А.К.> требования обязанностей'116. По существу, перед нами если и не рудимент правовых воззрений, более подобающих позднему средневековью, чем Новому времени, то - одна из первых синдикалистско-корпоративистких модификаций этих воззрений (чей расцвет придет гораздо позже, в промежуток между двумя мировыми войнами). Оказывается, что не только ультраконсерваторы, вроде В.П. Мещерского, взывали к присутствию ограничивающего личную свободу государственного ока в большинстве секторов частной жизни. И у Л.А. Тихомирова не вызывает скольконибудь серьезных возражений утверждение о том, что 'нет никаких интересов, о которых можно было бы сказать раз навсегда, что они не касаются государства'. Причем тезис этот вырастает у Тихомирова из, казалось бы, в корне противоположного ему соображения, о том, что 'компетенция государства указывается его обязанностью служить личности и обществу как силам самостоятельным', а потому государство не может 'делать ничего разрушающего их самостоятельность'117. Консервативно окрашенные мысли высказывает Л.А. Тихомиров и по поводу политических прав. Подчеркивается, что пользование ими неразрывно сопряжено с исполнением гражданином 'ряда обязанностей, которые он несёт как подданный'. Во-первых, это требование повиновения (которое, правда, 'прекращается, если власть преступает пределы закона'). Во-вторых, это требование верности государству, которое трактуется как 'образ мыслей <курсив наш - А.К.> и действий, клонящийся к поддержанию существующей власти'. Нарушение второго требования есть государственная измена118. С другой стороны, политические права, будучи формально провозглашёнными, легче всего могут выродиться в призрачную величину. Фактическая мнимость некоторых политических прав присуща, по Л.А. Тихомирову, правопорядку западных демократий: 'какие бы мы не давали права всенародному множеству граждан, оторванных друг от друга и в виде ничтожных частиц охваченных организацией всесильного государства, реально они имеют только право участвовать в организации власти, да ещё право требования от власти совершения тех или иных дел'. Осуществление прочих политических прав, которыми масса не способна распорядиться самостоятельно, оборачивается, по существу, обслуживанием интересов меньшинств (социальных, а иногда и национально-конфессиональных). Так, 'печатное слово выражает мнение вовсе не народа, а лишь того слоя, который имеет материальные средства и умение пользоваться расширенной свободой печати'119. В конечном итоге, 'все права должны быть уравновешенны обязанностями и ограничены всеми оговорками, которые привносит к ним закон, т. е. воля верховной власти', - резюмирует настаивающий на 'разумной законодательной регламентации личных и политических прав' Тихомиров120. Выявив корреляцию между характеристиками верховной власти и лично-правовым статусом и допустив, таким образом, подвижность границ индивидуальных прав (чему не мешает даже естественно-правовая природа некоторых из них), Л.А. Тихомиров тем не менее с воодушевлением продолжает говорить про 'естественное право, с которым человек вступает в область государственности и в ней не может допустить <для этого права - А.К.> ограничений'. Это явное противоречие наложило неизгладимый отпечаток на все тихомировские рассуждения о природе и свойствах личных прав. Поскольку 'самостоятельность' индивида не может быть осуществлена иначе, как через предоставление ему государством соответствующего лично-правового статуса, постольку эта 'самостоятельность' оказывается фактически вполне ограничиваемой. К тому же, как выясняется далее, 'самостоятельность бытия' человека отнюдь не предполагает в обязательном порядке позитивно-правовых гарантий. В итоге, естественные права, которые 'не поддаются юридической формулировке', переносятся почти что исключительно 'на нравственную почву'. Перед нами - одна из тех нестыковок, которыми страдает концепция прав личности, излагаемая в 'Монархической государственности', и которые превращают этот раздел государственно-правового учения Л.А. Тихомирова в наиболее уязвимый для критики121. Можно с большой долей вероятности предполагать, что одной из главных причин, вызвавших появление такого рода внутренних расхождений, стало стремление автора согласовать предназначаемые для самодржавного государства 'идеальные' правовые принципы (и модель правовой системы) - с практикой самодержавия в области публично-правовых и частноправовых отношений. Границы индивидуальных правомочий по И.А. Ильину. Состав правомочий, признаваемых государством за индивидом, и объем каждого правомочия в отдельности - вопросы, которые еще в прошлом веке консервативная мысль поставила в контекст отношений, возникающих между индивидом, с одной стороны, и коллективами (вплоть до государства), с другой стороны - и в нашем столетии не могли оставить равнодушным ни западноевропейских (Х. Ортега-и-Гассет), ни отечественных (И.А. Ильин) консерваторов. В их трудах изображается впечатляющая картина того, как либеральный идеал 'освобождения человека' посредством снабжения человека всеми атрибутами формальной свободы - вошла в осязаемый и непримиримый конфликт с реалиями массового общества. Внимание И.А. Ильина - наиболее крупного выразителя консервативного правопонимания в послереволюционной русской мысли - всегда поглощал философско-правовой срез проблемы определения правового статуса личности. Как уже доводилось говорить, по целому ряду существенных моментов ему удалось шагнуть далеко вперед сравнительно со своими дореволюционными предшественниками (не потеряв при этом 'генетической' связи с заложенной теми традицией). Иначе как дискуссией, хотя и не афишируемой, с точкой зрения митрополита Филарета и К.П. Победоносцева нельзя назвать его слова о том, что 'только свобода совести может создать то, чего не создает никакое искусственное насаждение вероисповеданий'. Хотя И.А. Ильин и допускает правомерность требований к находящимся на государственной службе чиновникам об участии их в богослужениях и церковных таинствах, но для него очевидно, что 'от лица, не верящего в Бога, невозможно требовать исполнения правил веры, которой оно не разделяет'. Утверждение же о напрасных стараниях 'сторонников деспотизма основать правопорядок и государственность вне автономного субъекта права', тогда как 'право и государство бессмысленны вне правосознания, а правосознание бессильно вне свободного, частного и публичного воления' выглядит дискуссией с К.Н. Леонтьевым, М.Н. Катковым, кн. В.П. Мещерским. И.А. Ильин говорит о необходимости 'правового признания' государством своих граждан через предоставление гарантий их личной свободе, возражая тем самым идущей еще от стоиков точке зрения, будто достойная человека жизнь возможна вне институционально-юридического механизма, гарантирующего индивидуальные права. Он выставляет аргумент, который сложно оспорить: 'Самый отказ от осуществления этих прав и борьбы за них есть уже осуществление внешней свободы, хотя и негативное'122. Но на этом новации, характеризующие вклад И.А. Ильина в развитие позиции ПИРК по поводу индивидуальных прав и свобод, можно сказать, иссякают. Все остальные суждения, касающиеся, актуальнейшей для XX столетия проблематики прав человека - неприкрыто враждебны 'либеральному стандарту'. И.А. Ильин совершенно не согласен с тем, что состояние 'свободной личности' есть принадлежность конкретных форм правления и политического устройства (иными словами, он отрицал претензию либеральной демократии на то, что она одна дарует человеку 'свободу'). Степень обладания свободами должна быть соразмерна нравственно-интеллектуальному облику человеку, пользующегося ими. Ильин испытывает типично консервативную боязнь 'разнуздания', к которому подталкивает необоснованное предоставление непосильного для 'духовно несвободного индивида' (т.е. неосуществляющего над собой самоуправления) груза внешних свобод. Человек, неспособный (или пока не научившийся) связывать пользование правами с исполнением обязанностей и, вместе с тем, защищенный формально-правовыми гарантиями, неизбежно "идет не в закономерность, а в беззаконие'. 'Свобода совести - мертва и безразлична для того, кто живет без веры и убеждений. Свобода слова - как её предоставить человеку, способному произносить лишь хулу и оскорбление? Свобода печати - не есть право распространения лжи и клеветы. Свобода собраний - не есть право погрома. Свобода собственности - не есть право злоупотребления своей собственностью'. Свобода самоопределения может оказаться пагубной не только для единичного субъекта, но и для целого народа. Следовательно, по Ильину, без глубокой внутренней подготовленности субъективные права - ни к чему хорошему привести не могут. Перед тем как стать обладателем 'свобод' человек должен быть прежде всего крепо и здоров 'духом'. 'Право быть духом' воспринимать самообязывание как 'основной способ жизни, независимо от того осуществляется ли оно в виде императивной нормы или самопочинного договора' является первым по значимости в ряду прочих личных прав. Одновременно 'право быть духом' есть предпосылка полноценного пользования всеми остальными личными правами. Оттого так небогаты возможности права в деле истинного освобождения человека; оттого так скупо, с постоянной оглядкой на зрелость субъекта (индивидуального, коллективного) будущих прав, должны ему отмеряться новые и новые правомочия. 'В сущности говоря, нельзя освободить другого <...> свободу можно приобрести только самому', - подводит итог И.А. Ильин, высказывая даже предположение, что 'кажущееся умаление свободы открывает гражданину возможность жизненного творчества и самоутверждения в ценных и, может быть, абсолютно ценных предметных содержаниях'123. Неприятие модели прав человека, которая готова признать эти права за любым индивидом безотносительно к его морально-интеллектуальным качествам (и, соответственно, не интересующейся намерениями индивида по распоряжению этими правами), доходит у Ильина до довольно-таки непринужденного обращения с гарантиями прав личности, канонизированными современной юриспруденцией. Так, он уподабливает гражданина с 'деморализованным правосознанием' недопойманному вору, который 'будет вредить своему государству на каждом шагу'; он же упоминает про 'людей дурных намерений', у которых должна быть отнята политическая право- и дееспособность. Например, к числу людей, которые 'сознательно и открыто идут по пути политического преступления', И.А. Ильин относит членов радикальных партий ('правые и левые тоталитаристы'). Одним членством в подобных организациях они ставят себя 'вне лояльности, вне государственной конституции, вне закона вообще'. Обладающий даром отточенных дефиниций Ильин, так и не смог непротиворечиво разграничить сферы личного и государственного. С интервалом не более чем в десяток страниц строки о том, что 'поддержание государства, как ограды национальной культуры, составляет ту грань, перед которой должен склониться всякий, даже самый справедливый интерес граждан', соседствуют с фразой, квалифицирующей все личные свободы как 'грань, от которой начинается невозможность поступаться своими правами'124. Впрочем на память приходит, как столетием ранее М.Н. Катков то выдвигал уровень предоставленных индивиду свобод показателем цивилизованности общества, то - спустя всего несколько лет - звал во имя 'общественного охранения' стеснить личную свободу. 'Мы как будто забыли, что символ государства есть меч и что государство поставлено в необходимость прибегать в известных случаях к строгим и даже к суровым мерам'125. Таким образом, замеченная сбивчивость -не столько изъян собственно И.А. Ильина, сколько следствие дихотомичности консервативного правопонимания вообще. §3 Проблема равноправия Элитаристы и этатисты. На протяжении всех этапов развития ПИРК неизменно занимал вопрос удельного веса индивидуальных прав, которые должны быть одинаковы для всех индивидов; их соотношение с теми индивидуальными правами, которым, напротив, подобный эгалитаризм противопоказан. В ходе эволюции ПИРК внутри нее наметилось противостояние двух течений. Одно, которому можно дать наименование 'этатистского', было представлено именами митрополита Филарета, М.Н. Каткова, Н.Я. Данилевского, К.П. Победоносцева и, наконец, Л.А. Тихомирова и высказывалось за 'народное самодержавие', т.е. за относительное равенство правовых статусов всех социальных групп (а, следовательно, и их членов), пребывающих под эгидой неограниченного монарха. Идея 'народного самодержавия' отвечала логике развития абсолютистской государственности, поступательно проводившей два принципа. Первый гласил, что правомочия, составляющие верховную власть монарха, не могут быть отчуждаемы, но могут быть лишь передоверяемы каким-либо институтам или целым социальным слоям (например, дворянству). Второй принцип устанавливал одинаковое правовое основание (подданство), на котором строятся отношения верховной власти со всеми ее подданными и которое, таким образом, подразумевало приблизительное равенство - перед лицом верховной власти - субъективных прав и обязанностей поданных. Н.Я. Данилевский приветствовавший Судебные Уставы 1864 г. за очищение правосудия от сословной сегрегации, решился даже утверждать, что 'сословность суда и подчинение низших сословий суду высших суть чисто западное начало, занесенное к нам'126. Много лет сотрудничавший в ведущих консервативных изданиях, Н.С. Лесков рассуждает примерно в том же духе: 'Многие из современных требований социалистического учения по разуму нельзя не признать справедливыми, а именно фактическое равенство перед законом'. Другое течение, выявившееся в ответе на вопрос о допустимости дифференциации лично-правовых статусов, можно обозначить как 'элитаристское'. Оно предпочитало видеть в обществе совокупность иерархически расположенных уровней - взаимно связанных, но жестко отделенных друг от друга. К 'элитаристскому' течению из консервативных идеологов надо отнести К.Н. Леонтьева и князя В.П. Мещерского, а из консервативных государственных деятелей - министров внутренних дел П.А. Валуева и графа Д.А. Толстого; все они выступали за привилегированное положение дворянства. Так, например, в пору проведения крестьянской реформы, Валуев с явным неодобрением относился к деятельности 'мозгового треста' антикрепостнических преобразований - Главного комитета - усматривая в большинстве планируемых им мероприятий ущемление прав дворян-землевладельцев. 'Чувство справедливости и уважение к правам собственности у нас теперь существуют только в старых книгах', - возмущался Валуев уравнительным, как ему казалось, креном в деятельности этого органа127. В годы царствования Александра III, 'элитаристское' направление, отчасти ввиду его близости убеждениям правящего монарха, переживает подъем. Именно тогда К.Н. Леонтьев разрабатывает учение об идеальном - 'византийском' (автократическом и аристократическом одновременно) - строении общества и государственности. Главный вред, нанесенный реформами 1860-1870-х гг. он усматривал в почти полном уничтожении 'серьёзных привилегий сословности'. Между тем, для государства юридическое закрепление неравноправности людей и целых социальных групп даже 'важнее, чем монархия', ибо только в таком случае возможно установление безвредных для государственности и культуры соотношений между социальной активностью масс и инициативой элиты. Будучи, безусловно, сторонником самодержавия, Леонтьев, в то же время, воспевает, наряду с абсолютистской Францией, и Англию с её парламентарной монархией, и Венецианскую республику. Его прельщает не столько форма правления, сколько иерархизм и неравноправность ('где по закону, а где только по обычаю, но прочно'), равно присущие социальному устройству всех трех государств. Самодержавная Россия, по мнению К.Н. Леонтьева, обречена на гибель, если 'между толпами и престолом царским не будут возвышаться твердые сословные ступени'128. На закрепление различного лично-правового статуса для представителей различных сословий был нацелен ряд акций, предпринятых в рамках курса контрреформ. Прежде всего - введение института земских начальников. Эта мера страстно пропагандировалась в издаваемой и редактируемой В.П. Мещерским газете 'Гражданин' (в 1880-х-нач.1890-х гг. 'Гражданин' становится ведущим печатным органом 'элитаристов', точно так же, как газета 'Весть' была таким органом в 1860-е гг.)129. Авторы, публиковавшиеся в 'Гражданине', считали зависимость распределения материальных и статусных ресурсов от сословной принадлежности (т.е. неравную доступность образования, профессиональных занятий и т.д.) - не просто нормальной, но и остро необходимой для сохранения той 'докапиталистической ситуации, где - по словам В.С. Нерсесянца - само право (формальное равенство, правоспособность, пользование правовой формой и т.д.), а вместе с ним и свобода представляют собой привилегию для некоторых индивидов против остальной части общества'130. Стараясь хоть как-то замедлить коррозию традиционной социальной стратификации, они не могли не ратовать за сохранение (а в чем-то и усиление) юридического неравенства сословий. В этой связи поддержка довольно неожиданна поддержка, которую рьяный поборник дворянских привилегий, кн. В.П. Мещерский 'получил' от патриарха европейского либерализма - И. Бентама. Князь с удовлетворением приводит отзыв Бентама о 'Декларации прав Человека и Гражданина' 1789 года, удивительно совпадавший с тем, что отстаивали 'элитаристы': 'Если все люди равны в своих правах, то значит работник равен со своим хозяином, ученик с учителем, ребенок со своими родителями, опекаемый со своим попечителем и т.д. Рабочий может наказывать своего хозяина, сумасшедший имеет право запереть своих сторожей, идиот имеет право управлять своим семейством'131. Несмотря на тенденцию к ослаблению сословной сегрегации, знаменующую пореформенную эпоху, 'Гражданин' настаивал на предоставлении дворянству особых уголовно-процессуальных гарантий (например, чтобы при допросах дворянина-обвиняемого присутствовал представитель сословия); ратовал за ужесточение наказания за нанесение побоев дворянину и ужасался 'кощунственному' предложению либеральных 'Русских ведомостей' или совсем отменить розги или подвергать этому наказанию все социальные группы, без каких-либо исключений. Что касается судебных привилегий, уже предоставленных дворянству в предшествующие годы, то 'Гражданин' требовал сохранить их в комплексе. Речи 'Гражданина' об абсурдности отмены одних привилегий при сохранении в правосудии хоть каких-то начал сословности, надо сказать, были небезпочвенны: ликвидация дворянской привилегии быть судимым себе равными при оставлении за дворянами привилегии за всякое преступление быть судимым уголовным судом приводила к эффекту, совершенно не планируемому законодателем - 'мужик, укравший пять рублей, попадает к мировому судье и отделывается арестом, а дворянин, укравший пять копеек, попадает в окружной суд и оказывается в тюрьме'132. Когда же разговор заходил о наделении особыми уголовно-процессуальными гарантиями представителей других сословиях, 'Гражданин' плавно перемещался с элитаристских на этатистские позиции. Так, он, согласившись с тем, что на предварительном следствии священнослужителей нужно держать не в общей камере, не приемлет идеи о специальном суде для священнослужителя при совершении ими общих уголовных преступлений133. Примечательно, что как идеи о необходимости известного равенства сословий, так и противодействие юридическому равноправию диктовались мотивами, равно имеющими консервативную 'генеалогию'. Модель 'народного самодержавия' была проекцией всегдашней мечты консерватизма о более или менее однородном составе важнейших ценностей (т.е. о признании некоего набора ценностей, связываемых с традиционным укладом, в качестве таковых всем обществом). Известная унификация лично-правовых статусов (наравне с всецелой подчиненностью носителей этих статусов верховной власти) казалась мерой, благоприятствующей существованию в коллективном сознании нации единого аксиологического пантеона. С другой стороны, консерваторами-'элитаристами' было верно подмечено, что именно степень социальной однородности - а правовое равенство воспринималось ими как первый шаг к этому состоянию - обратно пропорциональна сопротивляемости общества нововведениям (подчас весьма небезопасным). Иерархизм. Неоспоримые различия, существовавшие между двумя ветвями ПИРК, и их взаимное соперничество не должны заслонять того обстоятельства, что и 'элитаристский', и 'этатистский' компоненты ПИРК взаимопроникали друг в друга. Так, консерваторы-'элитаристы' оказывали поддержку точке зрения, не вполне стыковавшейся с их идеалом (например, П.А. Валуев высказывался за введение всесословной воинской повинности), оправдывая такую непоследовательность соображениями высшей - государственной - надобности. Во всяком случае, перед лицом натиска либеральных и радикальных идеологий даже самые непреклонные 'элитаристы' прозревали первоочередную важность сплоченности под скипетром традиционной власти как можно большего количества социальных групп. Понимание, что 'главное - это единодушие, патриотическое и христианское устранение всякой розни' и что 'никакое противообщественное зло, караемое строго всякой властью, не может сравниться с беспредельным вредом от проповеди вражды одного сословия к другому <...> правильная власть не имеет никакого права дозволять её беспрепятственное проявление' удерживало их от непомерных претензий на социально-политическое лидерство дворянства134. С другой стороны, 'этатисты' однозначно отвергали теорию общественного договора, подводящую концептуальную базу под требование равноправия. Отметим, что критика этой теории, презюмировавшей изначальное равенство людей, оказалась одним из тех главных дискуссионных полей, на которых ПИРК отстаивала свой взгляд на наилучшее соотношение социального и правового статусов. Уже самые первые выразители ПИРК настаивали на извечности неравенства для всех человеческих сообществ, и, напротив, на неправдоподобности идеи исходного равенства всех 'договаривающихся сторон' в процессе создания государства. Филарет сводит свое общее впечатление о теории общественного договора к строкам библейского псалма - 'Поведаша мне законопреступницы глумление, но не яко закон твой Госпди' - и предлагает индивиду в его диалоге с обществом и государством принимать в расчет лишь права и обязанности, полученные по 'рождению действительному, а не по вымышленному Договору, сему сновидению общественной жизни'135. Филарет готов пойти на встречу эгалитарным стремлениям в мистическом смысле ('перед Богом все равны'), тогда как в земной жизни (и, соответственно, в лично-правовом статусе) равенства людей нет и не может быть вовсе. Воззрения 'этатистов', и 'элитаристов' одинаково базируются на одной из первооснов консервативного мировоззрения - иерархизме. В том, что касалось отношений личности и государства, общества и государства ПИРК проводила этатистский (не путать с эгалитаристским!) подход. В том, что касалось взаимоотношений различных групп внутри общества, в ПИРК оказывалось более сильным действие элитаристских тенденций. Наличие господства признавалось всеми авторами, входящими в орбиту ПИРК, ординарным - если даже не конституирующим свойством совместной жизни людей: те, кто принимает решения по распределению власти, статуса, прав, богатства и доходов, существуют всегда; они всегда составляют меньшинство; наконец, они всегда находятся в выигрышном (в том числе с юридической точки зрения) положении. Вера в целесообразность и в моральную приемлемость дифференциации юридического статуса общественных групп и их членов - имманентна консервативному правопониманию. Просветители XVIII века из того, что человек является единственным созданием природы, способным сознательно совершенствоваться, извлекали вывод об его обязанности рационально переустроить жизнь, избавить ее от 'суеверий' и 'предрассудков'. В числе просветительских лозунгов был и призыв к быстрейшей эмансипации лично-правового статуса от влияния на него религиозных, национальных и социальных различий, ибо разум (т.е. то общее, что, согласно просветителям, делает ничтожным все разделяющие людей особенности), не должен считаться ни с какими 'искусственными разграничениями' подобного рода. Один из основателей европейской консервативной традиции, Ж. де Местр, напротив, выделял две неравные в количественном и правовом отношении группы ('народ' и 'аристократия, король'), называл волю монарха в качестве источника свобод первой группы. За ародом не признается возможность самостоятельного получения личных прав, ведь 'все так называемые 'права народов' проистекают от монарха как уступки с его стороны'. Что касается свобод, которыми пользуется сам государь и аристократия, то они 'не имеют начала и не связываются ни с каким известным лицом'. Только первосвященник римскокатолической церкви (папа) вправе освободить подданных от присяги государю. Другой классик консервативной традиции, Э. Бёрк, встав на защиту имущественных привилегий французского дворянства (упраздненных революционными властями), клеймил поборников эгалитаризма. В ПИРК идее иерархического порядка всегда придавалось поистине основополагающее значение, а поддержание традиционной иерархии приравнивалась к поддержанию общественной гармонии, чье исчезновение ввергает социум в бездну. Тяготение русских консерваторов к иерархической организации и государственности, и социума (что, так или иначе, предполагает юридическое неравноправие) приводило к тому, что идеальной моделью для них становится устройство, характеризующееся тремя основными свойствами. Во-первых, это построение взаимосвязей между членами микро- и макроколлективов как отношений субординации, отсюда - приверженность самодержавию (дореволюционный этап ПИРК) или иным видам авторитарного властвования (послереволюционный этап ПИРК). Во-вторых, персонификация самого высшего уровня иерархии, отсюда преклонение перед монархией (дореволюционный этап ПИРК), либо иной формой личной власти (послереволюционный этап ПИРК). В-третьих, жесткая фиксированность положения индивида в рамках социальной структуры, отсюда превознесение сословности (дореволюционный этап ПИРК) или корпоративности (послереволюционный этап ПИРК). Именно приверженность социальному иерархизму следует объяснить то, что во взглядах идеологов-'этатистов' без особого труда можно различить элитаристские 'вкрапления'. Так, для умеренно-консервативного и скорее этатистски, чем элитаристски настроенном 'Русского обозрения' - не редкость высказывания не только в пользу сословной организации общества вообще, но именно в пользу первенства в сословной структуре дворянства. Также 'Русское обозрение' - подобно 'Гражданину' - готово видеть в осуждении дворянинаадминистратора за самоуправство подтверждение тенденциозности суда136. 'Русский Вестник' не уставал напоминать основному пропагандисту либерального правопонимания, 'Вестнику Европы' про то, что 'законность' не идентична 'равноправности' (показывая, как иерархизм в социальном мировоззрении может привести к легизму в представлениях о праве)137. Анализ его полемики со статьей Н. Минского 'Справедливость и равенство' по поводу соотношения категорий 'справедливость' и 'равноправие', в свою очередь, позволяет понять, каким образом присущая ПИРК спиритуальная трактовка права влияла на формирование иерархистских установок. В русле иерархистского подхода лежит и идея Н.А. Энгельгардта о том, что 'нужно не столько равенство прав, сколько равновесие прав'138. Под 'равновесием прав' понималось распределение прав между их первичными (с точки зрения ПИРК) пользователями - национальными, конфессиональными, профессиональными, а также социальными коллективами иного рода - пропорционально той неравновеликой ценности, которой они наделялись в консервативной идеологии. Этатист М.Н. Катков был убежден в полезности присутствия в структуре пореформенного общества обособленного и привилегированного дворянского сословия. На первых порах возможность и желательность совместить сохранение юридически преимущетвеного положения дворянства с процессами размывания межсословных перегородок он доказывает тем, что дворянство лучше других сословий способно (и готово) соблюдать законность. 'Одно из важнейших последствий законодательства 19 февраля в том именно и состоит, что теперь дворяне принуждены желать законности, законного порядка в исполнении многочисленных сделок и договоров <...> прежде помещик действовал произвольной властью, теперь, когда произвольная власть у него отнята, ему житья нет, если не соблюдается законность', - пишет М.Н. Катков, уповавший на рубеже 1850-1860-х гг. на то, что русское поместное дворянство станет чем-то наподобие английского землевладельческого нобилитета. Расставшись впоследствии с этой надеждой, он аргументирует неустранимость дворянских преимуществ простым указанием на бесплодность любых 'мечтаний об уравнении сословий'; на то, что 'закон не в силах уравнять людей разного общественного оложения'139. В деле установления равноправия политического Катков взывал к соблюдению сугубой осторожности. Ход рассуждений был следующий: да, в гражданском праве на один и тот же предмет не может существовать двух прав владения. Однако в политической сфере распоряжение той или иной социальной группой какими-либо особыми правомочиями вполне согласуемо с иными правами, которыми пользуются в этой же сфере и другие группы. Как раз поэтому, Катков на рубеже 1850-1860-х гг. призывал при проведении политических реформ брать за образец Британию, ибо в этой стране (чьи порядки преемственно пленяли часть идеологов русского консерватизма), уважаются существующие привилегии, а все новации касаются преимущественно 'прав, имеющих возникнуть, а не прав уже возникших'. Полвека спустя Л.А. Тихомиров, аналогично предостерегая от распространения на все правоотношения того понятия о равноправии, которое выработано применительно к отношениям гражданско-правовым, и имея в виду теперь уже сферу религиозных отношений, убедительно советует не подменять понятие 'веротерпимости' понятием 'равноправности исповеданий'. Религиозная равноправность как таковая не сулит никакой религиозной свободы, тогда как закреплённая законом веротерпимость хотя и не обещает различным исповеданиям равного правового статуса, но 'непременно предполагает известные размеры религиозной свободы'140. Не сопереживал идее правового равенства и К.П. Победоносцев (хотя он и не раз был обвинен В.П. Мещерским в 'нелюбви к дворянству'). Правда, элитаризм его воззрений затрагивал не столько взаимоотношения сословий, сколько сосуществование в пределах одного государства других не менее значимых социально-культурных коллективов - церквей. К.П. Победоносцев питал специфически консервативную фобию относительно усвоения обществом элементов чужеродной культуры (в особенности, когда речь идет о вероисповедной области). С другой стороны, для него, полагавшего, что и национальная психология, и характер государственности определяются религией, порядок взаимоотношения культов был крайне важен. Государственная власть жизнеспособна лишь до тех пор, пока народ ощущает свое идейно-духовное родство с нею. Для чего государство, намеренное быть крепким, должно встать а страже веры, исповедуемой большинством его поданных, т.е. не допускать уравнения 'народной веры' с прочими культами. Поэтому Победоносцев ожидал от государства (по крайней мере, пока оно - 'православное царство') самых полных гарантий первенства православия141. Хотя Л.А. Тихомиров, наравне с Катковым и Победоносцевым, тяготел к 'этатистской', а не 'элитаристской', трактовке самодержавия, он так же, как и они, с большой осторожностью относился к идее равноправности граждан. Неравенство индивидов перед законом, по его мнению, не может не предполагаться их разной корпоративной принадлежности. К тому же, само понятие 'равноправность' кажется Тихомирову более чем туманным. Обозначая скорее одинаковость тех или иных прав, а вовсе не их объем, 'равноправность' может иметь место и при 'всеобщей одинаковой стеснённости, и при всеобщем бесправии'. Согласно Тихомирову, позитивный закон, благодаря умело приданной 'юридической формулировке изменчивости', должен облегчать разрешение дилеммы между объемом прав (которым современность спешит наделить отвлечённого 'человека') и 'степенью развитости' конкретной личности. На эту же цель работает упорядочение осуществления любого права путем его ограничения. Наконец, перечисляя достоинства наследственной верховной власти (т.е. монархии), Тихомиров ставит превыше всего 'единство управления'. Поскольку же 'единство принципа управления может прямо требовать закона неодинакового' для различных групп населения, постольку 'единство закона' (т.е. собственно юридическое равноправие) должно отходить в монархиях на задний план142. Своеобразной разновидностью присущего ПИРК иерархизма можно считать андроцентризм - убеждение, что женщина, будучи физиологически не тождественна мужчине, не может располагать набором прав, тождественным тому, что находится в руках сильной половины. Если же женщина окончательно решила 'предпочесть своему естественному призванию быть матерью, женой, хозяйкой - службу', то, во всяком случае, разрешать ей это надо в индивидуальном порядке и тогда 'она должна нести обязанности наравне со всеми другими служащими на однородных должностях <...> это настолько ясно, что не требует доказательств'143. Об иерархистской составляющей консервативного правопонимания гоорит также отказ ПИРК предоставить те или иные правовые гарантии определенным категориям населения. Это отлично показала реакция консерваторов на появление у социальных низов (домашняя прислуга, крестьяне) расширенных возможностей судебной защиты их трудовых и иных прав. 'Не усилят ли все эти меры сутяжничество и не создадут ли рабство нанимателей перед нанимаемыми?' задает вопрос 'Русский вестник'. Те же опасения волнуют и 'Гражданина': 'Земский начальник завален массой дел о 'гражданском бесчестии', которые, помимо прочего, поощряют крестьян к сутяжничеству, к судебным тяжбам из-за неосторожного слова'144. Таким образом, представители ПИРК, боясь того, что недостаток подготовленности к пользованию этими правами либо превратит эти права в 'мертвые', либо сделает их использование деструктивным, считали лучшим выходом воздержание от наделения масс теми правомочиями, которые имеет умеющая адекватно обращаться с ними элита. Отстаивая иерархистские позиции, издания, выступающие под идейным стягом ПИРК, как обычно, ищут и находят союзников своим взглядам на Западе, как в Европе (перепечатка статьи 'Фикция равенства' из французского журнала 'La Revue bleue'), так и в Северной Америке (перепечатка статьи В. Мак-Гахана с сакраментальным названием 'Что делать с неграми?', где, между прочим, доказывалась желательность отмены 15-й поправки к Конституции США о равноправии негров и оправдывался Суд Линча, которому будто бы 'подвергаются только черные насильники белых женщин')145. Для И.А. Ильина, которому довелось принять эстафету ПИРК в условиях русского зарубежья, неизбежность социального ранжирования, его правового закрепления и, соответственно, юридического неравенства - также были несомненны. Правосознание, преобразующее биологическую субстанцию в подлинного субъекта права, предполагает глубокое 'духовное приятие' смысла и цели права, для чего, в свою очередь, 'требуется особая зрелость ума и воли, особое равновесие души'. Иными словами, те качества, коих обычно лишен человек массы. Оттого-то Ильин, не колеблясь, объявляет войну тому 'эфемерному полноравноправию', которое провоцирует 'развал правосознания'146. И.А. Ильин исследует два антагонистичных типа правосознания: 'республиканский' и 'монархический'. Рубиконом, их разделяющим, является диаметрально противоположный подход к проблеме равноправия. 'Республиканское' правосознание зиждется на мифе о рождении 'людей равными, от природы равноценными и равноправными существами'. Получив преобладание после Великой Французской революции в правовой культуре стран Запада, оно исходит из тождества запросов людей в том, что касается их материального благосостояния, гражданских и политических прав. Законодателю, исходящему из предпосылки их тождества, остается только придать единообразный вид лично-правовым статусам. Другая априорная установка республиканского правосознания: 'чем больше равенства в правах - тем лучше данный государственный строй'. Напротив, иной тип правосознания - 'монархический' - уделяет куда большее значение людским различиям 'по природе' (т.е. различиям объективно-социальным - разница происхождения, воспитания или образования) и различиям 'по духу' (несхожесть интеллектуально-волевых качеств). Устранить эти различия, в том числе мерами нормативного регулирования, никому не удавалось и не удастся. Они должны приниматься во внимание и законодателем, и правоприменителем. Поскольку государству приходится иметь дело с разнокачественными и разноценными индивидами, постольку его граждане 'должны быть не равны в своих правах'147. Таким образом, в выдвинутой типологии правосознания, первый тип (республиканский) 'культивирует равенство в ущерб рангу', тогда как второй (монархический) 'культивирует ранг в ущерб равенству'. Именно 'монархическое' правосознание, по Ильину, было тем пониманием права, которого драматично недоставало России в первой четверти XX в. и дефицит которого она продолжает ощущать. Но - в отличие от консерваторов-'элитаристов' дореволюционных времен - И.А. Ильин уверен: для того, чтобы стать обладателем юридически закрепленных преимуществ, мало занимать место на соответствующей ступени социальной лестницы. Если политический режим оказывает поддержку 'неестественным и несправедливым полномочиям, унизительным для других, от которых нельзя не отречься из чувства собственного достоинства', то такой режим занимается 'компрометацией достоинства государственной власти и подрывом воли к государственному единению'. В конституционном проекте Илина отдельными статьями провозглашалось равенство всех граждан (не ограниченных в своих правах в законодательном или судебном порядке) перед законом; далее говорится, что никто не может подвергаться судебному преследованию, ни на кого не может быть возложено наказание иначе, как на точном основании закона, изданного и обнародованного до совершения данного поступка, причем при соблюдении должных процедур (опять же, эти гарантии не распространялись на лиц, объявленных вне закона). Наиболее выпукло разногласие с взглядами, например, К.Н. Леонтьева и В.П. Мещерского обозначилось в следующем положении: 'Российский правопорядок не знает сословий, которые сообщали бы своим членам неосновательные преимущества или ограничения в правах и изымали бы своих членов из-под действия основных и общих законов'148. Пытаясь найти золотую середину между эгалитаризмом (к нему, как ценящий иерархию консерватор, он не мог не питать неприязни), и необоснованными преимуществами (их, как было показано, он не одобрял), И.А. Ильин упирается в непростой вопрос: возможна ли социальная справедливость при наличии юридического неравноправия? Отвечая на него, Ильин указывает, что справедливость предполагает неравное обхождение с теми, кто по своей природе различен. Следовательно, одинаково несправедливы и всеобъемлющее равенство, и односторонняя привилегированность какой-либо группы. Здоровой альтернативой и тем, и другим выступает 'предметное уравнение', где неравенство прав находится в прямой зависимости от неравенства обязанностей. 'Предметная' привилегированность должна удовлетворять трем критериям: беспристрастие при выявлении 'различий', являющихся основаниями для наделения привилегиями; единство и, по возможности, объективность критериев, помогающих выявить такие 'различия'; соответствие социального значения имеющегося 'различия' и объема предоставляемой - ввиду этого 'различия' - привилегии. Только тогда правовое неравенство будет справедливо и полезно. Ильин пишет: 'Справедливо, чтобы люди, совершившие однородные преступления, одинаково привлекались к суду; чтобы люди с одинаковым доходом платили одинаковый подоходный налог <...> в то же время, справедливо, чтобы беременные женщины имели известные привилегии; чтобы преступники и душевнобольные были лишены права голоса; чтобы государственные должности давались талантливым и честным людям'149. Во всеоружии идей подобного рода И.А. Ильин приступает к анализу более всего его волнующей ситуации - условий предоставления политических прав. Здесь он откровенно заявляет себя противником всеобщего равноправия. Начиная с участия в выборах, политическая деятельность требует от всех вовлеченных в нее некоего минимума интеллектуальных (сознание задач, стоящих перед государством) и волевых (готовность способствовать решению этих задач) задатков. Вследствие чего 'напрасно было бы думать, что всякий человек, достигший двадцатилетнего возраста и не сошедший явно с ума, способен строить государственную власть'. Ильин вводит новое основание правовой дифференциации граждан - основание 'политической недееспособности'. Те, у кого она отсутствует (хотя бы они и обладали полной гражданской дееспособностью) есть 'духовно несовершеннолетние'. К таковым предлагается отнести широкий и довольно-таки размытый круг лиц, которым 'недоступны ни здоровое правосознание, ни истинная лояльность, ни государственный образ мыслей, ни патриотизм'. Эти люди не обладают интеллектуальной и/или волевой предпосылками для несения публичных полномочий, а потому, доказывает Ильин, предоставление им политических прав было бы неправомерно. Публичная дееспособность (избирательные права, право занятия должностей на государственной службе), непременно должна сопрягаться с обладанием 'известным духовным цензом'. Однако Ильин воздерживается от того, чтобы сколько-нибудь внятно раскрыть содержание подобного ценза150. Иногда незрелость или деградация коллективного правосознания обусловливают политическую недееспособность большинства населения государства. Тогда заполучение массами политической самостоятельности грозит плачевным исходом, ибо 'народ должен быть вовлечен в государственную жизнь сначала через правосознание, а потом только через политический акт' (подача голосов и избрание). Социально-психологическую подоплеку революции 1917 г. Ильин усматривает как раз в скудости народного правосознания, когда 'хотелось не устраиваться и обзаводиться, а схватить и завладеть'. Ильин предъявляет к нормативным актам, исходящим от государства, двоякое требование: не устанавливать ни несправедливых привилегий ('послаблений, ограждений, бесправии, угнетении'), ни несправедливого уравнения. Таким образом, ПИРК и на поздней стадии своего развития остаётся верна принципу правовой сегрегации. Правда, для последней избирается более социально-весомое основание, нежели кровное происхождение. Объем индивидуальных прав и обязанностей должен быть привязан к 'природным особенностям, способностям и делам людей', порядок измерения которых остается также непонятным151. *** Подведем краткие итоги. Продвижение к общему благу - не только совместное, но и ограниченное по темпам (в моральном, политическом и правовом отношениях) - консерватизм предпочитает ничем не сдерживаемой погоне индивидов за максимизацией узколичной пользы. Общим для всей ПИРК было неприятие секуляризованного и бессословного общества, в котором они видели хаотическую смесь ослепленных собственными интересами индивидов. Именно с таким обществом консерваторы отождествляли развитую систему личных прав. Согласно К.Н. Леонтьеву и Н.Я. Данилевскому, И.С. Аксакову и Л.А. Тихомирову, К.П. Победоносцеву и Н.Н. Страхову, исторические общности (будь то государство или нация, сословие или церковь), должны быть - и духовно, и организационно - монолитом, а не агрегатом соперничающих групп, антагонизм интересов которых не преодолевается, но лишь затушевывается посредством все более усложняемых юридических процедур. ПИРК боролась с выдвижением на первый план прав личности по нескольким соображениям. С одной стороны, этот разряд прав казался им производным от разряда прав коллективных. Нельзя при этом не отметить, что за завесой требований, предъявляемых ПИРК к индивиду о соответствии его поведения метафизическим величинам ('дух', 'честь', 'высший долг') проступают очертания потребности традиционных социально-политических институтов приостановить утрату влияния. Проблема прав человека рассматривалась М.Н. Катковым, К.П. Победоносцевым, Н.Я. Данилевским и другими именно в ракурсе обеспечения жизнеспособности таких институтов. Отсюда - переполняющие ПИРК призывы жертвовать личными правами во имя общего блага. С другой стороны, ПИРК наотрез отказывается рассуждать об индивидуальных правах в отрыве от другого компонента правового статуса личности - обязанностей (прежде всего публичноправового характера). Как писал один из консервативных идеологов, 'обязанности свои знать и исполнять нужнее обществу, чем знать права', что же касается лиц, не исполняющих свои обязанности и 'действующих вредно к интересам государства, то их можно привести к порядку без правового порядка'152. Определяя должный состав личных прав и их объем, ПИРК не соглашалась судить о 'правах человека' (особо - политических) как о неизменной субстанции. Вопервых, 'человека вообще' - надисторического, наднационального, надкультурного - не существует. Есть только обитатели конкретной национальной и корпоративно-конфессиональной среды, нуждающиеся не в абстрактном, а в вполне предметном наборе прав, который только и может подвергаться юридической фиксации. Во-вторых, приоритетными социальными объектами для ПИРК всегда оставались 'государство' и отечество', а не 'человечество'; 'сословие' и 'семья', а не 'индивид'. В-третьих, объем предоставляемых прав должен быть адекватен уровню подготовленности человека к распоряжению ими. Заметим, что перспектива получения 'массовым человеком' всех 'прав человека' тревожила не только русских консерваторов, но и многих крупных деятелей европейской культуры XX столетия. Наконец, на всем протяжении своего развития, ПИРК сражалась с эгалитарным 'предубеждением' (борясь, соответственно, и против его юридического закрепления) о том, что более равное распределение благ этически предпочтительней распределению менее равному. Социальный мир, утверждали авторы ПИРК, не может не быть 'расслоен' на множество уровней, а задача права состоит в урегулировании отношений 'соседей по вертикали'. Вместе с тем, как было показано, подход к проблеме равенства перед законом у послереволюционной генерации ПИРК более гибок, чем у их предшественников. Примечания: 1 См.: Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.75, 106 2 См., напр.: <Летописец> Люди-звери // Гражданин. - 1907. - №81. - С.2-3. 3 См.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1882. - № 59. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1888. - № 177. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1891. - № 53. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1893. - № 104. - С.3; 4 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - №104. - 1894. - С.3 5 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1887. - № 91. - С.3. 6 См.: Съезд мировых судей и прокурорский надзор // Гражданин. - 1895. №209. - С.2. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1906. - №1. - С.2. <Летописец> Репрессия // Гражданин. - 1906. - №93. - С.2-3. 7 ПИРК своеобразно сочетает репрессивность со стремлением доказать человеколюбие российского уголовного законодательства в сравнении с западноевропейским. Так, Н.Я. Данилевский настаивал на том, что смертная казнь по русским законам носит характер 'необходимой обороны, а не правомерной кары', поскольку она 'налагается за нарушение карантинных правил, а в других случаях не иначе, как судом по Полевому уложению' // Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.189. 8 <Рец.: Н.Д. Сергеевский 'Наказания в русском праве XVII в.' - Спб., 1888> // Русский вестник. - 1888. - Март. - С.335-339. 9 См.: Из жизни // Гражданин. - 1888. - №177. - С.1. <Д.> Семья и суд // Гражданин. - 1889. - №86. - С.1. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. 1903. - № 68. - С.2. Бабецкий А. Судебная рутина // Гражданин. - 1903. - №70. - С.2-3. 10 <М.Г.> Заметка по поводу забытой статьи закона // Гражданин. - 1903. №38. - С.5-6. 11 См.: Сентиментальная фальшь в области уголовного суда // Гражданин. 1873. - №2. - С.52. Судебные вакханалии // Гражданин. - 1883. - №49. - С.4-6. 12 См.: <ХХХ> Многое // Гражданин. - 1876. - №17. - С.468-469. <Сельский священник> Заметка // Гражданин. - 1898. - №39. - С.4-5. Новое время. - 1899, 17 декабря. - №8552. <NN> Возражения 'Новому времени' // Гражданин. - 1900. №3. - С.6-7. 'Обвинительные' приговоры присяжных // Русский вестник. - 1901 Январь. - С.332-333. Речь министра юстиции // Гражданин. - 1913. - №48. С.5-6. 13 См.: Степанов Л.Д. Суды деревни // Гражданин. - 1886. - №31-32. - С.2-4. <Андрей С-й.> Закон и самосуд // Гражданин. - 1895. - №91. - С.2. Народный самосуд перед судом присяжных // Гражданин. - 1895. - №94. - С.1-2. Усиление наказания за конокрадство // Русский вестник - 1899. - Июль. - С.361-365. Шайка поджигателей, заслуживших снисхождение // Русский вестник - 1900. Ноябрь. - С. 364-366. 14 Наша печать // Гражданин. - 1895. - №84. - С.2. Библиография // Русское обозрение - 1896. - Март. 15 <Вольный> Нравственность христианская и государственная // Гражданин. 1907. - №69-70. - С.3-5. 16 См.: <Икс> Речи консерватора // Гражданин - 1905. - №90. - С.3-4. <Противник казней> Смертная казнь // Гражданин. - 1906. - №40. - С.3-4. <Старый русский человек> Письмо священнику о. Афанасьеву // Гражданин. 1906. - №43. - С.2. <Икс из юристов> Речи консерватора // Гражданн. - 1906. - №48. - С.2-3. <Русский человек> Фарисеи гуманизма // Гражданин. - 1907. №20 - С.4-5. <Вольный> Вопросы крови // Гражданин. - 1907. - №21. - С.3-5. Фейгин Ф., докт. мед. По поводу речей в Государственной Думе об отмене смертной казни // Гражданин. - 1909. - №14. - С.3-5. 17 См., напр.: <Л> Нечто о розгах (письмо в редакцию) // Гражданин. - 1885. №13. - С.1-2. <Л> Рошфор и розги // Гражданин. - 1895. - №50. - С.1. <Местный деятель> Стыдно, стыдно! // Гражданин. - 1896. - №13. - С.1-2. <К.С.П.У.> Модный вопрос // Гражданин. - 1896. - №33. - С.4-7. <Н. П...б...ъ> О телесном наказании // Гражданин. - 1896. - №91. - С.8-9. <П. Ка-ев> Заметки русского охранителя // Гражданин. - 1897. - №30. - С.4-6. <О> Опять о розгах // Гражданин. - 1897. - №83. - С.2-3. <П.Ш.> Об отмене розог // Гражданин. 1900. - №11. - С.5-8. Русская либеральная мысль на протяжении всего XIX века настаивала на ликвидации телесных наказаний. См., напр.: Мордвинов Н. Мнение о наказании кнутом // ЧОИДР. - 1859. - Т.IV. - С.23, 26-28. Там же. - 1860. - Т.IV. - С. 296. К отмене телесных наказаний // Юрист. - 1904. - С.1904-1934, 1198-1209. Муромцев С.А. Против телесного наказания // Он же. Сочинения и речи. - М., 1910. - Вып. V. По истории вопроса см.: Коротких М.Г. Отмена телесных наказаний в России // Советское государство и право. - 1988. - №8. 18 См.: Филарет (Дроздов), митрополит Московский. О телесных наказаниях. М., 1867. Филарет (Дроздов), митрополит Московский. О записке кн. Н.А.Орлова 'О телесных наказаниях' // Он же. Собрание мнений и отзывов. - М., 1887. Т.V. - Ч.1. - С.128-130. Мысли Филарета, митрополита Московского о телесных наказаниях // Гражданин. - 1896. - №7. - С.3-4. 19 Филарет (Дроздов), митрополит Московский. Собрание мнений и резолюций. Т.5. М., 1887. С.129-134. Половцев А.А. Дневник. М., 1966. Т.1. С.351. 20 См.: Наша печать // Гражданин. - 1882. - №10-11. - С.14. Наша печать // Гражданин. - 1895. - №78. - С.2. Шмидт П.А. Из деревни // Гражданин. - 1896. - №22. - С.3-5. Из взглядов крестьян на телесное наказание (заметка) // Гражданин. - 1896. - №12. - С.5. <Деревенский старожил> О влиянии тюремного заключения на нравственность народа // Гражданин. - 1896. - №54. - С.3-5. В пользу телесных наказаний; Жевахов Н., кн. Письма земского начальника // Гражданин - 1904. - №13. - С.7-10. Интересно, что сотрудник 'Новостей', сформулировавший в одной из своих статей лозунг 'Долой розги!' - М.О.Меншиков - в недалеком будущем превратится, уже в качестве нововременского публициста, в одного из самых одиозных в силу своей консервативности журналистов. 21 См.: <Н.П.> Колония для малолетних преступников // Гражданин. - 1878. №8-9. - С.180-184; №10. - С.201-204; №13. - С.257-259. <**.> Г.Бюлозу, издателю 'Revue de Deux Mondes' // Гражданин. - 1878. - №20-21. - С.399-400. <К> Мой ответ // Гражданин. - 1885. - №22. - С.6-7. <Икс> Речи консерватора // Гражданин - 1903. - №90. - С.2-3. Бабецкий А. Мечты и жизнь // Гражданин - 1904. - №5. - С.3-4. 22 Наша печать // Гражданин. - 1895. - №108. - С.1. Сущность вопроса о телесных наказаниях // Русское обозрение. - 1895. - Декабрь. - С.1030-1035. Внутреннее обозрение // Русский вестник. - 1898. - Октябрь. - С.415-418. 23 См., напр.: <Икс> О розгах // Гражданин. - 1898. - №44. - С.6. Он же. Речи консерватора // Там же. - 1899. - №95. - С.2-3; 1900. - №25. - С.2; 1901. №17. - С.2-3.; 1901. - №67. - С.2; 1902. - №88 - С.2; 1902. - №12. - С.2-3; 1902. - №58. - С.2-3; 1902. - №59. - С.2-3. 1903. - №86. - С.2-3. Лишь в первый год (из сорока с лишним лет издания) существования 'Гражданина', когда не определился окончательно его идейно-политический профиль, на его страницах могли появляться статьи (и то, в виде писем с мест) против телесных наказаний. Ср.: Мимоходов Ив. Письма крестьянина. Волостной суд // Гражданин. - 1872. - №21. - С.111-116. 24 См.: О телесных наказаниях // Русский вестник. - 1896. - Апрель. - С.325326. <Н.П.> Отмена тягчайших видов телесных наказаний для ссыльных // Русский вестник. - 1903 - Июль. - С.395-400. Грибовский В. Чем заменить розгу? // Новое время. - 1904. - №10014. Ср.: Наша печать // Гражданин. - 1895. - №74. - С.3. <В.Б.> Чем заменить розгу? // Гражданин. - 1904. - №10. - С.7-8. 25 См.: Гражданин. - 1904. - №64. - С.4; <О.> Необходимость действительных мер для обуздания нищих в провинции // Гражданин. - 1904. - №69. - С.6-7. Пробин И.Ю. Несколько мыслей о волостных судах // Гражданин. - 1904. - №101. - С.14-16; №102. - С.10-13. <NN> Письмо в редакцию // Гражданин. - 1905. №18. - С.4-5; Бабецкий А. Наша смута (о книге Я.Демченко 'По поводу нашей смуты') // Гражданин. - 1905. - №24. - С.3-6. <Икс> Нечто о розгах // Гражданин. - 1907. - №24. - С.1-2. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. 1907. - №28. - С.1-2. 26 В.Ф. Странный культ // Русский вестник. - 1897. - Январь. - С.229-260; <Рец.: Розенцвейг Г.О. Из зала суда. Судебные очерки. Спб., 1900.> // Русский вестник. - 1899. - Декабрь. - С.692. 27 Ср.: Зарецкий М. Письма из Малой Азии // Гражданин. - 1886. - №5; Б<урдук>ов Н. Кое-что о западной культуре // Гражданин. - 1903. - №45. - С.56. 28 Международный тюремный конгресс в Петербурге // Русский вестник. - 1890. Июль. - С.306-321. 29 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.186, 226, 233. Он же. О русском национализме // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. С.364. 30 Ильин И.А Об органическом понимании государства и демократии // Собр. соч. - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.381. Он же. Нас учит жизнь // Собр. соч. - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.67, 437-438. Он же. О правах и обязанностях российских граждан // Собр. соч. - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.86-87. 31 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1893. - № 335. - С.3. Ср.: 'То, что мы отшатнулись от 'религии долга' и пытались создать 'религию разума' ... превратилось в отраву, разъедающую самобытные исторические основы нашего общества и превращающие его в бесформенную массу'. (Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1884. - № 27. - С.3.) 32 О либеральной трактовке природы личных прав и должной модели лично-правого статуса см.: Ковалевский М.М. Декларация прав человека и гражданина // Юридический вестник. - 1889. - №8. Ковалевский М.М. Учение о личных правах // Русская мысль. - 1905. - № 4. НовгородцевП.И. Право на достойное человеческое существование // Общественные науки. - 1993. - № 5. Шамшурин В.И. Человек и государство в русской философии естественного права // Вопросы философии. 1990. - № 6. 33 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1894. - № 232. - С.3. 34 См., напр.: Русское общество на рубеже двух царствований // Русский вестник - 1894. - Ноябрь. - С.304-306. <Серенький> О личности // Гражданин. 1899. - №60. - С.2-4. 35 Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. - М., 1993. - С.86, 91. 36 Хомяков А.С. Мнение иностранцев о России // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.92-93. 37 См.: Гольмстрем Вл. Нигилисты // Гражданин. - 1897. - №21. - С.5-7; Он же. Автору 'Маленьких писем' // Там же. - №23. - С.2-4. 38 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.221. 39 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1893. - № 215. - С.3 40 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.396, 408. 41 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.611. ДанилевскийН.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.104, 353. 42 См.: Катков М.Н. О дворянстве. - М., 1905. - С.43. Любимов Н.А. М.Н.Катков и его историческая заслуга. - М., 1889. - С.85. Можно провести известные параллели между размышлениями М.Н.Каткова по поводу публичных прав (их места в системе правоотношений и их структуры) и воззрениями представителей консервативного направления немецкой науки государственного права рубежа XIX-XX вв. Последние также ставили под сомнение субъективно-правовой характер публичных прав на основании 'отсутствия здесь объкта субъективного права'. Напротив, либеральные правоведы выдавали за такой объект 'свободно-публичную деятельность' индивида, которая выделилась в процессе самоограничения государства и расширения политических правомочий индивида. 43 Энгельгардт Н.А. Status libertatis // Русский вестник. - 1905. - Сентябрь. - С.317-320. По поводу соотношения права и обязанностей см. также: Мельников Н. Довольно о правах, вспомним об обязанностях // Гражданин. - 1906. - №10. С.1-2. Ярмонкин В. Политическая проституция // Гражданин. - 1909. - №55-56. С.3-4. 44 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.612-614. 45 См., напр.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1888. - № 194. - С.3. 46 Ильин И.А. О монархии и республике // Собр. соч. - М., 1993. - Т.4. С.425. 47 Ильин И.А. Основная задача грядущей России // Собр. соч. - М., 1993. Т.2. - Ч.1. - С.271. Он же. Кое что об Основных Законах будущей России // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.2. - С.82. 48 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.42, 57, 84. 49 Ильин И.А. Почему сокрушился в России монархический строй? // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.2. - С.106. Он же. О свободной лояльности // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.229-230. Он же. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.138, 170. 50 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С. 70-71, 154-155. Он же. О правах и обязанностях русских граждан // Собр. соч. - М., 1993. Т.2. - Ч.2. - С.85-86. Он же. Почему сокрушился в России монархический строй?// Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.2. - С.105. Он же. О Государе // Собр. соч., - М., 1993. - Т.2. - Ч.2. - С.283, 286. 51 Ср. с концепцией свободы, которой в целом придерживался русский либерализм: ГамбаровЮ.С. Свобода как право личности // Известия Спб. Политехнического института. - Отдел юридических наук. - 1909. - Т. ХI. 52 Как указывает Э.Аннерс, консервативная теория организма 'имела большое значение для формирования права'. Консерватизм XIX века 'благодаря представлению об единстве народа-нации во времени и пространстве' сделал неприкосновенным право наследования, точно так же, как Декларация прав человека и гражданина (1789 г.) объявила священным право собственности. (Аннерс Э. История европейского права. - М., 1994. - С.290.) 53 Хомяков А.С. Англия // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.195. 54 См.: <***> Свобода, равенство, братство // Гражданин. - 1873. - №36. С.978. 55 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1884. - № 15. - С.2. 56 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.58. Тихомирв Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.38 57 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1885. - № 45. - С.3 58 Тихомиров Л.А. Новогодние думы // Русское обозрение. - 1897. - Январь. С.405-416. 59 Ср.: 'Наше общество очень нуждается во внешней сдержке, так как оно утратило инстинктивное чувство декорума, которым отличаются примитивные расы, и не достигло ещё той степени культуры, при которой хороший тон вытекает из душевной жизни, как из естественного источника'. Так комментирует начало наступившей вслед за смертью Николая I либерализации А.Ф.Тютчева (в будущем супруга и единомышленница И.С.Аксакова, а также постоянная корреспондентка К.П.Победоносцева) // Тютчева А.Ф. Дневник. - Л., 1926. - С.41. 60 Победоносцев К.П. Московский сборник. - М., 1896. - С.192. 61 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.188, 510. 62 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.513-514. 63 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1893. - № 140. - С.3. С течением времени далеко не всем представителям русского общества, даже принадлежащих к социальным слоям, обычно занимавшим более чем умеренные позиции в диалоге с властью - каковым было русское предпринимательство подобная 'забота' становилась по душе. 'Вместо твердых законодательных норм, одинаково обязательных для всех, и управляемых, и управляющих - т.н. административное управление. Полицейский характер управления государством, т.е. опека и попечительство, выражается доселе в виде непрерывного вмешательства в жизнь и деятельность граждан, в частности, в торговлю и в промышленность...' (Из воззвания Всероссийского торгово-промышленного союза, декабрь 1905 г.) // ГАРФ, Ф. 539. оп.1, д.983., л.1-3 об. 64 Аннерс Э. История европейского права. - М., 1993. - С.310. 65 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.605. Мещерский В.П. Дневник.// Гражданин. - 1893. - № 220. - С.3. 66 См.: Федотов Г.П. Революция идет // Судьба и грехи России. - Т.1. - М., 1992. - С.128-130. Даже стяжавший славу либерального реформатора Александр II, инстинктивно ощущая рискованность широкого распространения правовых знаний в условиях самодержавной монархии, отклонил предложение о включении в учебные планы гимназий преподавания законоведения // См.: Валуев П.А. Дневник. - М., 1965. - Т1. - С.416. 67 См.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1876. - № 21. - С.3.; Он же. Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1891. - № 32. - С.3.:Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.28. 68 См.: Ильин И.А. О монархии и республике // Собр. соч. - М., 1993. - Т.4. С.424-426. Он же. От демократии к тоталитаризму // Собр. соч. - М., 1993. Т.2. - Ч.1. - С.115. Он же. Большевизм как соблазн и гибель // Собр. соч. М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.308. Он же. О правах и обязанностях российских граждан // Собр. соч. - М., 1993. - Т.2. - Ч.2. - С.85. Он же. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.31,112, 173. 69 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.172, 214. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С. 614-615. 70 Катков М.Н О дворянстве. - М., 1905. - С.29.; Ильин И.А. Против России // Наши задачи. - Ч.1. - Собр. соч. - Т.2. - М., 1993. - С.64. 71 Ильин И.А. России необходима свобода // Наши задачи. - Ч.1. - Собр.соч. -Т.2. - М., 1993. - С.168. 72 См.: Энгельгардт Н.А. Гарантии прав личности при самодержавии // Русский вестник. - 1905. - Февраль. - С.831-835. 73 Хомяков А.С. Речь в Обществе любителей российской словесности // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.305.; Половцев А.А. Дневник. - М., 1966. С.127 74 Хомяков А.С. Царь Феодор Иоаннович // Он же. О старом и новом. - М., 1988. - С.394. 75 См.: Высылка лиц порочных (из серии современных путаниц) // Гражданин. 1885. - №73. - С.1-3. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1902. - №48. С.2-3. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1907. - №69-70. - С.2-3. Чуцкий М. О хулиганах // Гражданин. - 1903. - №85. - С.6-7. 76 См., напр.: <В.А.И.> Обязанности русского государства по обращению раскольников и иноверцев к православной русской церкви // Гражданин. - 1882. - №20. - С.7-9; №21. - С.13-16. Г.П. <Рец.: Красножен М. К вопросу о свободе веры и веротерпимости. Иноверцы на Руси. Т.1. Положение неправославных христиан в России> // Русский вестник. - 1903. - Сентябрь. - С.257-259. Красножен М. О неправославных христианах в России (к вопросу о свободе совести и веротерпимости в России) // Русский вестник. - 1904. - Январь. С.79-120. 77 Филарет (Дроздов), митрополит Московский. Государственное учение. М.,1904. - С.48. Он же. Сочинения и речи. - СПб., 1861. - Т.3. - С.331. А.Ф.Кони рассказывает, как эти воззрения претворялись в жизнь при попытке ликвидации греко-римского униатства (Польша, кон. XIX в.). 'Угрозами вырывались приговоры гминных войтов <органы местного самоуправления - А.К.> о переходе из унии в православие, посылаемые начальству. Население переставало посещать церкви, крестить и хоронить по новому обряду. Губернатор рзработал целую систему штрафов и потребовал внесения 'фанта' (особого залога в обеспечении исправности уплаты будущих штрафов). Деньги для штрафов изыскивались путем продажи крестьянского имущества с публичных торгов, причем владельцы не допускались к продаже собственного имущества. Оставшаяся сумма владельцу не возвращалась, а оставалась у администрации для погашения будущих штрафов. Указ 17 апреля 1905 года о веротерпимости повлек массовый переход из православия в католичество'. (См.: Кони А.Ф. Из воспоминаний судебного деятеля // Русская старина. - 1909. - № 2. - С.234-237.) Следует оговориться, что не у всех представителей высшей бюрократии, идентифицировавших свои убеждения как 'консервативные', подобный подход встречал сочувствие. Так, министр внутренних дел в царствовании Александра II, П.А. Валуев отмечал: 'Страшно то, что наше правительство не опирается ни на одно нравственное начало и не действует ни одною нравственной силою <...> Уважение к свободе совести, к личной свободе, к праву собственности, к чувству приличий нам совершенно чуждо'. После резкой речи папы римского Пия IX, обвинившего лично императора в угнетении католической церкви и преследовании католиков на территории Российской Империи, П.А. Валуев, не оспаривая 'безрассудной несдержанности папской речи', согласился с обоснованностью претензий: 'Меры строгости по высочайшему повелению всегда имеют характер произвола самого явного'. // Валуев П.А. Дневник. - М., 1963. - Т. 2. - С.155, 281. 78 Хороший урок последователям учения о непротивлении злу // Русский вестник. - 1892. - Март. - С.411. 79 Мещерский В.П. Дневник.// Гражданин. - 1882. - № 85. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1885. - № 45. - С.3. 80 См.: А.А.Киреев и Вл.Соловьев о славянофильстве и свободе совести // Русское обозрение. - 1891. - Июнь. - С.860-862. Некоторые юридические соображения по поводу реферата г. Соловьева // Московские ведомости. - 1891. - №339. Реферат Вл.Соловьева о средневековом христианстве // Русское обозрение. - 1891. - Ноябрь. - С.435-441. Борзенко А. Возражение 'Московским ведомостям' // Русское обозрение. - 1891. - Декабрь. - С.809-811. Ответ 'Московских Ведомостей' редактору 'Русского обозрения'// Русское обозрение. 1891. - Декабрь. - С.866-871. Ответ кн. Цертелеву // Московские ведомости. 1892. - №8. 'Московские Ведомости' и православие // Русское обозрение. 1892. - Январь. - С.437-443. Окончание спора с 'Московскими Ведомостями' // Русское обозрение. - 1892. - Февраль. - С.914-915. 81 См.: <NN.> Проблемы о свободе совести // Гражданин. - 1903. - №56. - С.3. Энгельгардт Н.А. Кирилло-мефодиевские традиции и свобода совести // Русский вестник. - 1905. - Январь. - С.386-389. Современная летопись // Русский вестник. - 1905. - Март. - С.296. Энгельгардт Н.А. Провозглашение свободы совести // Русский вестник. - 1905. - Май. - С.308-310. 'Кошмар' христианского государства // Там же. - С.335-339. 82 См.: <Православный> Свобода совести // Гражданин. - 1908. - №20. - С.4-5. <Летописец> Государственная Дума по отношению к вере и церкви // Гражданин. 1908. - №91. - С.3-4. Он же. Еще раз о свободе совести // Там же. - №93-94. С.3-4. Он же. Не по совести, а по иным побуждениям // Гражданин. - 1909. №41-42. - С.4-5; №43-44. - С.5-6; №45-46. - С.2-3; №49-50 - С.2-4. О подходе либеральной правовой идеологии в отношении вопроса свободы совести см., напр.: Рейнгардт Н.В. К вопросу о веротерпимости // Юрист. - 1905. №18. Соколов В.К. Свобода совести и веротерпимость // Вестник права. - 1905. - №5. 83 Палеолог М. Дневник французского посла в Петербурге. - М., 1991. - С.310311. Правовой нигилизм, демонстрировавшийся администраторами, отчасти вызывался даже не какими-либо идейными мотивами, но просто низким уровнем их юридических знаний. 'Как скоро обсуждение приближается к почве юридической, так немедленно чувствуется отсутствие самых элементарных в этой сфере познаний' (отзыв Государственного секретаря А.А. Половцева о министре Императорского Двора) // Половцев А.А. Дневник. - М., 1967. - Т.1. - С.393. 'В Государственном Совете все старики - спят или ничего не понимают в юридических вопросах...' // Суворин А.С. Дневник. - М., 1925. - С.291. Юридической неграмотности бюрократии, располагающей к нигилистическому отношению к праву, в определенной степени способствовала практика назначений отставных военнослужащих в гражданскую администрацию. Показателен ответ одного из губернаторов (бывшего гусарского генерала) чиновнику, ссылавшемуся на закон: 'Да покажите мне наконец этот свод законов, на который вы постоянно ссылаетесь!' // Николай II - последний самодержец. - Берлин, 1913. - С. 80 84 О проблеме свободы слова в рассматриваемый период см.: Евдокимова М.В. Полемика в русской прессе о свободе слова (1857-1867 гг.) - Спб., 1994. (Автореферат канд. Дисс.). Марков К.А. Проблема свободы печати в России нач. ХХ в. // Советское государство и право. - 1993. - №11. 85 См.: Разные вести и толки // Гражданин. - 1882. - №70. - С.3. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1901. - №56. - С.2. №71. - С.2. 86 См.: <Рец.: Шенберг К. Учение о государственном управлении. Вып. V. Гродно, 1891. Он же. Учение о государственном управлении. Вып. VI. - Одесса, 1892> // Русский вестник. - 1892. - Май. - С.333-337. <Рец.: А.Раевский Законодательство Наполеона III о печати. - Томск, 1903.> // Русский вестник. - 1903. - Август. - С. 678-680. Ср. с либеральной трактовкой проблемы: Рейнгардт Н.В. Свобода печати и права гражданина // Юрист. - 1905. - №28. 87 Современная летопись // Русское обозрение. - 1890. - Апрель. - С.884-888. Суд и печать // Русское обозрение. - 1890. - Ноябрь. - С.887-889. Букеевский А.П. Нападения на журналистов и возникшая по этому поводу полемика // Русское обозрение. - 1896. - Май. - С.459-465. 88 См.: Процесс писателя Е.Л.Маркова // Русский вестник. - 1894. - Декабрь. С.349-354. Дело г.Петровского и г-жи Козлининой // Русское обозрение. - 1896. - Декабрь. - С.1065-1074; Тихомиров Л.А. Дело бывшего редактора 'Московских ведомостей' С.А.Петровского и г-жи Козлининой // Русское обозрение. - 1897. Февраль. - С.1036-1041. 89 Наша печать // Гражданин. - 1895. - №134. - С.3. 90 См.: Гласность законопроектов // Русский вестник - 1893. - Январь. С.373-374. Энгельгардт Н.А. Свобода слова и свобода сквернословия. // Русский вестник. - 1905. - Январь. - С.410-418. 91 Ср. с либеральной оценкой влияния, оказанного 'Положением' на личноправовой статус российских поданных: Рейнгардт Н.В. Результаты продолжительного действия законов об охране // Юрист. - 1905. - №8. Он же. Политические преступления и Положение об усиленной охране // Юрист. - 1905. №23. 92 Паспортная реформа. Вопрос о 'месте жительства' // Русское обозрение. 1894. - Август. - С.908-913. Ср. с либеральным подходом к вопросу: Рейнгардт Н.В. Паспортная система и принцип индивидуальной свободы // Юрист. - 1905. №22. См. также: Мэтьюз М. Ограничение свободы проживания и передвижения в России (XVIII в. -1932 г. ) // Вопросы истории. - 1994. - №4. 93 См.: <Летописец> Свобода собраний // Гражданин. - 1908. - №97. - С.2-4. 94 См.: Бодиско Дм. Вредные уступки освободительному движению // Гражданин. 1908. - №13. - С.2-4. <Летописец> Тарабарщина о неприкосновенности // Гражданин. - 1909. - №89-90. - С.4-6. Ср. с либеральным подходом: <В.> Личная неприкосновенность граждан // Юрист. - 1905. - №37. 95 <Летописец> В 'духе свобод', но не в 'духе права' // Гражданин. - 1908. №85. - С.2-4. 96 Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. - М., 1993. - С.54. 97 Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. - М., 1993. - С.94-96. 98 См.: Московские ведомости. - 1883. - № 235. - С.1. В дневниках государственного секретаря А.А.Половцева приводятся сведения об инциденте, произошедшем в середине 1880-х гг. между пайщиками Обуховского завода и морским министерством. Последнее, решив стать обладателем контрольного пакета акций, 'прозевало возможность приобрести число паёв, дававших ему перевес в ведении дела'. Тогда это ведомство высказало намерение 'отнять паи у приобретателей даром', что и было утверждено решением Комитета министров, который предоставил право морскому министру обратиться в Государственный Совет с просьбой о применении к этому случаю порядка отчуждения имуществ в казну по распоряжению правительства. 'Ничего подобного не происходит даже в Турции', - резюмирует суть произошедшего Половцев (сам себя относивший к 'консерваторам') // ПоловцевА.А. Дневник. - М., 1967. Т.1. - С.300. 99 См. напр.: Ржевский В.К. Воспитание народа // Русский вестник. - 1865. - № 1. Заметим, что часть представителей 'дворянофильского' течения в пореформенном консерватизме требовала уважения к правам дворянской собственности и от самой верховной власти. Печатный орган этого направления газета 'Весть' - квалифицировал действия правительства по наделению освобожденных крестьян землей как покушение на собственность дворянского сословия. Очевидно именно от тех социальных кругов, чью идеологию выражала 'Весть', в день обнародования 'Манифеста' (19 февраля 1861 г.) председателю Государственного Совета князю П.П. Гагарину было 'подано безымянное письмо, в котором его приветствовали защитником прав собственности, а поступки правительства, то есть Государя, называли 'бредом деспотизма'...' (См.: Валуев П.А. Дневник. - М., 1965. - Т.1. - С.71.). Позже, уже сам автор приведенного свидетельства, министр внутренних дел П.А. Валуев, тяготевший к тому же течению, охарактеризует решение Главного комитета по крестьянскому делу, которым признавалось необходимым в случае жалобы крестьян проверять размер их надела и повинностей, как 'отвратительную замашку подозрениями обвинять каждого помещика и выбрасывать с легкой руки за окно всякое понятие о праве и справедливости' (Валуев П.А. Дневник. М., 1965. - Т1. - С.294.) 100 См.: Емельянов Н. Избыток свободы // Русский вестник. - 1901. - Февраль. - С.601-612. ВеличкоВ.Л. Странные претензии и 'аделаида' г.Сигмы // Русский вестник. - 1903. - Апрель. - С.778-794. Подробней о специфике правового регулирования гражданских прав в условиях императорской России см.: Civil rights in imperial Russia ed. by Crisp O. Edmonston. - N.-Y., 1989. 101 <Рец.: Башмаков А.А. 'Основные начала ипотечного права'. Либава, 1891> // Русский вестник. - 1892. - Июнь. - С.285-288. 102 См.: <Рец.: Курдиновский В.И. Учение о некоторых ограничениях права собственности на недвижимость в России. - Одесса, 1899> // Русский вестник. 1900. - Июнь. - С. 709-717. Рецензент не преминул подпустить шпильку академической юриспруденции (которую всегда ПИРК подозревала в либерализме), приведя два взаимоисключающих отзыва, опубликованных авторитетными юридическими изданиями: положительный отзыв проф. Загоровского (Журнал министерства юстиции. - 1900. - №1. - С.276-282) и отрицательный отзыв Васьковского (Вестник права. - 1900. - №2. - С.229-266). 103 См.: <Д.И.В-ов> Закон и ростовщичество // Русский вестник. - 1888. Сентябрь. - С.244-262. Законопроект об уголовном преследовании за ростовщичество // Русский вестник. - 1893. - Июнь. - С.358-363. 104 См.: Борзенко А. Право автора на перевод // Русское обозрение. - 1891. Октябрь. - С.371-380. Современная летопись // Русское обозрение. - 1891. Октябрь. - С.441-442. <Рец.: Борзенко А. Право автора на перевод. М., 1892> // Русский вестник. - 1893. - Март. - С.309-312. Можно упомянуть и про полемику 'Гражданина' с 'Варшавским дневником' (который также принадлежал к консервативному лагерю печати), считавшим, что 'пятьдесят лет прав наследников на литературные произведения - это слишком много' (См.: Наша печать // Гражданин. - 1895. - №280. - С.2; Там же. - 1895. - №292. С.2.) 105 См.: Мальшинский А. Международная охрана литературного труда (по поводу открытого письма Э.Золя к русской печати) // Русский вестник. - 1894. Февраль. - С.231-251. Тихомиров Л.А. Литературная конвенция // Русское обозрение. - 1894. - Апрель. - С.923-929. 106 См.: <Рец.: Борзенко А. Литературная собственность в Северо-Американских Соединенных Штатах. М., 1892> // Русский вестник. - 1893. - Март. - С.312314. Еленев Ф. Пользы или вреда следует ожидать России от заключения литературно-художественной конвенции с иностранными государствами? // Русское обозрение. - 1898. - Январь. - С.395-409. 107 Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1888. - № 304. - С.3. 108 См.: Мещерский В.П. Дневник // Гражданин. - 1872. - №.7. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1882. - №34. - С.3. Он же. Дневник // Там же. - 1891. № 19. - С.3. 109 Лесков Н.С. Русские общественные заметки // Он же. Собр. соч. - М., 1958. - Т.10. - С.95. 110 Цит. по.: Любимов Н.А. М.Н.Катков и его историческая заслуга. - М., 1889. - С.202; 111 Валуев П.А. Дневник. - М., 1963. - Т.1. - С.121, 432. Издатель 'Нового времени' и крупный консервативный публицист А.С. Суворин, обращаясь на страницах своего дневника к царю, восклицает: 'Станьте частным лицом в государстве нашем и спросите самого себя, чтобы Вы произвели на нашем месте, когда бы подобный Вам человек мог располагать Вами по своему произволу, как вещью?!'// Суворин А.С. Дневник. М., 1925. С.319. 112 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.604. 113 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.602, 607, 617. 114 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.602, 605-606. 115 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.419420. 116 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.396, 602. Как указывает Ханс Бауэр, в условиях национал-социалистического режима в Германии, ввиду ликвидации институтов либеральной демократии, по сути, потеряло под собой почву и само понятие 'субъект публичного права'. На место последнего было поставлено правосознание члена 'народной общности', который 'мыслит свои права лишь в силу своей принадлежности к целому - семье, сословию, нации'. (Bayer H. Geschichtliche Grundlagen der Lehre won subjektiven цffentlichen Recht. - B., 1986. - S. 135.) 117 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.420. 118 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.608, 616-617. 119 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.396, 515, 615. 120 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.606,608, 617. 121 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. С.607,609. 122 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.171, 219. 123 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.172, 174-175. 124 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.145, 155. 125 Московские ведомости. - 1863. - № 128. - С.1. 126 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1990. - С.279. 127 Валуев П.А. Дневник. - М., 1963. - Т.2. - С.56. 128 Леонтьев К.Н. Над могилой Пазухина // Наш современник - Константин Леонтьев. - СПб., 1992. - С.142, 147-148. 129 Земской начальник имел право без соблюдения какой бы то ни было процедуры подвергать крестьянина аресту до 3-х дней (штрафу до 6-ти рублей ), а должностных лиц сельского и волостного управления арестовывать до 7-ми дней. Крестьян также наказывали в уголовном порядке за проступки, которые для лиц прочих сословий не были наказуемы (мотовство и пьянство, нарушение договора найма и охота в запрещенное время). 130 Нерсесянц В.С.Философия права. - М., 1998. - С.21 131 См.: Гражданин. - 1889. - № 6. - C.4. 132 См.: Несколько мыслей уездного предводителя дворянства // Гражданин. 1897. - №40. - С.4. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1898. - №88. С.2-3. Бабин И. Маленькая заметка по поводу сечения дворян розгами // Гражданин. - 1900. - №54. - С.2-3. <Казанец> ??? // Гражданин. - 1903. - №55. - С.2-3. 133 Наша печать // Гражданин. - 1895. - №120. - С.3. 134 Мещерский В.П. Дневник.// Гражданин. - 1885. - № 45. - С.3. Он же. Дневник // Там же. -1891. - № 210. - С.3 135 Филарет (Дроздов), митрополит Московский. Сочинения и речи. - М., 1877. Т.3. - С.448-449 136 Дело кн. Крапоткина // Русское обозрение. - 1890. - Март. - С.407-413. Елишев А.И. Сословные привилегии // Русское обозрение. - 1897. - Май. С.484-486. 137 Ответ 'Вестнику Европы' // Русский вестник. - 1896. - Апрель. - С.329330. Величко В.Л. Два слова о штемпелях // Русский вестник. - 1902. - Август. - С.699-705. 138 Минский Н. Справедливость и равенство // Новый путь. - 1904. - Март. Журнальное обозрение // Русский вестник. - 1904. - Апрель. - С.735-741. Энгельгардт Н.А. Лучший государственный строй из возможных // Русский вестник. - 1905. - Сентябрь. - С.337-340. 139 См.: Катков М.Н. О дворянстве. - М., 1905. - С.27; Современная летопись. - 1863. - Июнь. - № 20. - С.2. 140 Катков М.Н. О дворянстве. - М., 1905. - С.26.; Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.488 141 См.: Byrnes R.F. Pobedonostsev: his life and thought. - London, 1968. P.300-305. 142 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. - СПб., 1992. - С.31, 488, 513. 143 См.: Женские 'инциденты' // Русский вестник. - 1900. - Май. - С. 439-440. 'Le Revue et Revue des Revue' об американском феминизме // Русский вестник. 1903 - Август. - С.666-669. <Икс> Речи консерватора // Гражданин. - 1905. №39. - С.2-3. 144 Николаев Н. Домашняя прислуга и новое Гражданское уложение // Русский вестник. - 1900. - Апрель. - С.713-719. <В-кий> Письмо в редакцию // Гражданин. - 1901. - №5. - С.4-6. Снежков В.Н. По поводу письма В-кого // Гражданин. - 1901. - №9. - С.2. 145 Фикция равенства // Гражданин. - 1903. - №45. - С.7-9. №46. - С.6-7. МакГахан В. Что делать с неграми? // Русский вестник. - 1903. - Ноябрь. - С.298319. 146 См.: Ильин И.А. Русская революция была безумием // Собр. соч. - М., 1993. - Т.2. - Ч.1. - С.134. Он же. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.41. 147 См.: Ильин И.А. О монархии и республике // Собр. соч. - М., 1993. - Т.4. - С.444-448. 148 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.146, 155. Он же. О правах и обязанностях российских граждан // Собр. соч. - М., 1993. Т.2. - Ч.2. - С.187. 149 См.: Ильин И.А. О монархии и республике // Собр. соч. - М., 1993. - Т.4. - С.446. Он же. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.145-146. 150 См.: Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.127, 129, 163164, 187. Он же. Когда же возродится великая русская поэзия? // Собр. соч. М., 1993. - Т.2. - Ч.2. - С.315. 151 Ильин И.А. В поисках справедливости // Собр. соч. - М., 1993. - Т.2. Ч.1. - С.232, 236. 152 Мещерский В.П. Дневник.// Гражданин. - 1893. - № 54. - С.3. Там же. 1882. - № 80, 84. - С.3. Заключение Обобщим результаты исследования, в ходе которого была рассмотрена правовая идеология русского консерватизма - квинтэссенция определенного типа правопонимания и интеллектуальная традиция, одна из составляющих российской правовой мысли (с учетом того, что она является той интеллектуальной традицией, существование которой далеко не всегда осознается самими ее создателями и которая в полной мере может быть воспринята лишь на познавательном уровне - посредством генерализации). В настоящей работе было показано, как создатели ПИРК, бичуя 'доктринерство' (под которым они, правда, разумели не столько отвлеченное системосозидание на политико-правовой почве как таковое, сколько теоретико-правовые модели с аксиологическим рядом альтернативным консервативной аксиологии), одновременно культивировали собственную метафизику права. Даже тем из них, кто субъективно апологетизировал существующее государственно-правовое и социальноэкономическое устройство, не удалось обойти вопрос о сущном (т.е. об идеале, противопоставляемом существующему порядку). Сталкиваясь с политико-правовой проблематикой, даже с самой животрепещущей, консервативный идеолог не мог в своих суждениях избежать элементов философского анализа и теоретизирования. Рефлексия же, имеющая своим предметом правовую тематику (высшей ступенью которой является философия права) - по самой природе своей не может протекать в иной плоскости, кроме как 'есть"должно'. Однако, если академические философы права обычно заняты поиском общей теории и адекватного ей метода, то напрасно было бы искать у представителей ПИРК эти основополагающие черты теоретизирования в области правового познания. Мы имеем дело здесь не с правовой теорией в привычном значении этого слова, а скорее с парадигмой правопонимания. Однако отсутствие у русского консерватизма артикулированной теории права не снимает с повестки дня задачу всестороннего исследования ПИРК. Отказ консервативных авторов от философской (специальной) терминологии при рассмотрении вопросов, носящих по самому своему существу философский характер, не должен вводить в заблуждение насчет отсутствия у них самостоятельной точки зрения по ключевым пунктам теоретикоправовой проблематики. То, что предлагаемые здесь подходы к тем или иным проблемам, существенным для философии права (правовым ситуациям), не часто выводились из жестко резюмированных и текстуально закрепленных принципов - не может освободить исследователя от выявления мотивов выдвижения таких подходов. Поскольку любое правопонимание представляет собой прежде всего способ мышления, а только потом уже систему выводов, постольку нельзя было остановиться на одних 'ответах', которые ПИРК дает на узловые философскоправовые вопросы, не показав, как она приходит к этим 'ответам'. Соответственно, главной задачей настоящей работы было обнаружение 'матриц' консервативного правопонимания и выявление того, как они передавались (и эволюционировали) в рамках ПИРК. ПИРК вмещала в себя несколько течений, чью позицию порой не просто подвести под общий знаменатель. В частности, хотя сочинения большинства идеологов пореформенного консерватизма полны комплиментарных отзывов о классиках славянофильства, этим не должно затушевываться то обстоятельство, что на деле 'продолжатели' подчас проповедовали нечто, идущее вразрез с точкой зрения 'учителей'. Поэтому другой задачей, которую ставил перед собой автор, было установление типологии ПИРК. Вместе с тем он отдает отчет в определенной условности предпринятого подразделения ПИРК на ультраконсервативное, узкоохранительное и умеренно-консервативное течения (нередко случается, что в мировоззрении одного и того же мыслителя можно различить следы всех трех ориентаций). Не выдвинув блещущих теоретическим совершенством концепций (и вытекающих из последних программ политического и правового действия), консерваторы идеологи и государственные деятели - тем не менее, оказали ощутимое влияние на общественно-политическую атмосферу своей эпохи. Фигурами, чье творчество в свете целей, преследуемых проведенным исследованием, - представляло наибольший интерес, являлись, по нашему мнению, Л.А. Тихомиров и И.А. Ильин. Несостоятельность немалой части из утверждаемого дореволюционным консерватизмом в области права была вызвана слепой привязанностью большинства его представителей отжившим элементам конкретной политической системы. Преданность порядку управления нередко оттеняла на второй план заботу о социально-культурных устоях.Этот изъян был осознан творцом общего учения о монархической государственности - Л.А. Тихомировым, который не был порабощен прежними охранительными догмами и, по мере возможности, старался преодолеть их однобокость. Его вклад не исчерпывался простой консолидацией уже сложившихся к тому времени элементов ПИРК. Расходясь в некоторых довольно существенных пунктах с воззрениями своих предшественников, Тихомиров преодолевает ряд характернейших черт 'староконсервативного' правопонимания. В его трудах была заявлена тема во всех отношениях новая для ПИРК. Это - тема оправдания права не в качестве служебного инструмента управления (прагматическое обоснование) или же слабого отблеска божественных заповедей (спиритуальное обоснование), но в качестве способа гармоничной организации человеческих сообществ. Вследствии чего право с необходимостью должно опосредовать не только отношения между государственными органами или отношения между государством и личностью (область публичного права), но и немалую часть взаимоотношений людей друг с другом (область частного права). Воздействие права благотворно сказывается на большинстве сфер социального общежития. Поэтому в настоящей работе много места было отведено анализу тех работ Л.А. Тихомирова, благодаря которым ПИРК обрела небывалую доселе теоретическую глубину (насколько то позволяли сделать исходные посылки этого типа идеологии) и которые стали связующим звеном между ПИРК дореволюционного и послереволюционного этапов. В послереволюционный период мощный импульс обновлению ПИРК сообщило творчество И.А. Ильина. Наряду с привычными ценностями, воодушевлявшими консерваторов ('государственное благо', 'правда', 'сильная власть', 'национальное чувство'), у него появляются такие необычные - с точки зрения ортодоксального охранительства - понятия как 'движение', 'развитие права', 'вред государственного произвола' и т.д. Обновление ПИРК в работах Ильина происходит не только за счет обогащения ее свежими идеями, но и за счет дополнения ее целыми 'рубриками' (например, концепция правосознания). Считанные единицы из консервативных идеологов дореволюционной формации смогли бы, не колеблясь, подписаться под его словами о праве как 'форме объективного смысла, вносящей в общественную жизнь начала разумного, мирного и справедливого порядка'1. В трудах И.А. Ильина ПИРК претерпевает качественное видоизменение. Такие, некогда подвергавшиеся остракизму, понятия, как 'прогресс', 'политическая свобода', 'права человека', начинают теперь употребляться в положительном контексте. Правовые идеи Ильина питает гораздо большее количество теоретических источников, их отличает более тесное взаимодействие с общей динамикой развития правовой мысли ХХ в. В противоположность некоторым из своих идейных предтеч его не обуревает жажда упрочить 'старый порядок' целиком, в его мельчайших деталях. Отсюда раскованность в выборе и обсуждении философско-правовых тем; отсюда и большая свобода в предлагаемых решениях значимых государственно-правовых проблем. Однако, несмотря на то, что находившийся в эмигрантском изгнании И.А. Ильин подверг корректировке - порой весьма нелицеприятной - те моменты ПИРК, которые не выдержали испытания временем, он все же был занят именно развитием ПИРК, продолжая заложенную ранее традицию. При том, что он совсем не склонен присягать всем без исключения социально-политическим идеалам дореволюционных 'правых', во многом в его творчестве воспроизводятся аксиологические и гносеологические контуры ПИРК, очерченные задолго до него. Таким образом, преодолевая известную зашоренность своих предшественников, занятых по большей части оправданием конкретной олитической и правовой системы, погружаясь в размышления относительно сущности понятий, составляющих базис любого учения о праве ('общество', 'государство', 'человек', 'справедливость' и т.д.), Л.А. Тихомиров и И.А. Ильин интегрировали ПИРК в достаточно теоретико-методологически цельный концептуальный массив. Вместе с тем, невзирая на произошедшую в течении ХХ века существенную модификацию и социальной функции, и концептуального наполнения ПИРК, ее аксиологические и гносеологические основания сохранили идентичность. Оценка ПИРК должна быть строго историчной, т.е. адекватной месту и времени. ПИРК страдает тем, в чем можно упрекнуть и всю идеологию консерватизма негативно-критический компонент превалирует в ней над компонентом конструктивным. Пренебрежение правом как таковым, выражавшееся в противопоставлении требованиям юридических норм и предпочтении им соображений морального и/или политического характера - вот то свойство, которое, сообщив ПИРК определенную маргинальность, если не вообще свело к нулю влияние ПИРК на теорию права, то, во всяком случае, сделало его несоизмеримым влиянию, оказывавшемуся либеральной правовой идеологией. Этот, коренной дефект ПИРК в полной мере раскрывает замечание В.С. Нерсесянца о том, что 'отрицание правового характера и смысла справедливости неизбежно ведет к тому, что за справедливость начинают выдавать какое-либо неправовое начало <...> те или иные моральные, нравственные, религиозные, политические, социальные представления, интересы, требования, тем самым правовое (т.е. всеобщее и равное для всех) значение справедливости подменяется неким отдельным, частичным интересом и произвольным содержанием, партикулярными притязаниями'2. От указанного качества ПИРК так никогда до конца не освободилась (хотя и поступательно изживала его в процессе своей эволюции). Восполняются ли недостатки ПИРК ее достоинствами? Не отвечая однозначно, отметим все же, что ряд соображений, высказанных консерваторами, может быть выделен из общего контекста антилиберализма, антидемократизма (и, отчасти, правового нигилизма) и пополнить собой то лучшее, что накоплено русской правовой мыслью. К таким позитивным моментам стоит отнести сфокусированное ПИРК внимание, во-первых, на соотношении права и ценностей морального и политического плана, которые никогда не перестанут быть руководящими для человека; во-вторых, на определении реальных возможностей метода правового регулирования; в-третьих, на выявлении роли традиции в функционировании правовой системы; наконец, в-четвертых, на опасности одномерноиндивидуалистического решения проблемы личных прав и свобод. Автор сознает, что за скобками остался вопрос, иногда получающий освещение при монографическом исследовании того или иного правового учения. Это проблема укорененности выражаемой ПИРК парадигмы правопонимания (в целом или в отдельных своих элементах) в правовой культуре России наших дней. Не прибегая к специальному сопоставлению, скажем лишь, что в идеологиях ряда современных политических движений, присутствуют многие черты ПИРК; нарастает также интерес к идеям наиболее видных представителей ПИРК. Компоненты ПИРК не только и поныне пребывают в коллективном правосознании нашего общества (разумеется, при неизбежной и не меняющей сути этой правовой идеологии мимикрии), но даже характеризуются тенденцией к оживлению, что заставляет признать справедливость вывода В.А. Туманова о до сих пор непреодоленной 'раздвоенности русской общественной мысли на западников и антизападников, предлагавших стране особые, 'самобытные' пути развития, на которых право всегда оказывалось чем-то второстепенным'3. *** Оттого не может не быть своевременным обращение к истории отечественной правовой мысли и, в том числе, к тем ее страницам, которые связаны с правовой идеологией русского консерватизма. Примечания: 1 Ильин И.А. О сущности правосознания. - М., 1992. - С.28. 2 Нерсесянц В.С.Философия права. - М., 1998. - С.30-31. 3 Туманов В. А. Правовой нигилизм в историко-идеологическом ракурсе // Государство и право. - 1993. - № 8. - С. 53. ...
View Full Document

This note was uploaded on 02/22/2011 for the course LAW 16 taught by Professor Topkins during the Spring '11 term at Camosun College.